Вернулась из отпуска раньше срока. В прихожей

Вернулась из отпуска раньше срока. В прихожей — чужие женские сапоги, а муж: «Это мама». Мама лежала в больнице.

Когда я открыла дверь квартиры, Андрей был дома не один. Я поняла это еще до того, как увидела его.

В прихожей стояли высокие женские сапоги, темно-красные, с мокрыми следами на подошвах. Рядом на крючке висело незнакомое серое пальто. Я машинально посмотрела на свой чемодан, потом снова на обувь и только тогда услышала, как на кухне что-то звякнуло.

Андрей вышел в коридор почти сразу. На лице у него сначала мелькнуло удивление, потом какая-то торопливая сосредоточенность, будто ему за несколько секунд нужно было решить задачу.

— Ты же в четверг приезжаешь.

До четверга оставалось три дня.

— Билет поменяла. Хотела сюрприз сделать.

Он посмотрел не на меня, а на сапоги.

И именно после этого сказал:

— Это мама.

Я еще держала ручку чемодана и почему-то первым делом подумала не о женщине, которая могла находиться в нашей квартире.

Я подумала о том, что два часа назад разговаривала с его матерью по телефону.

И она лежала в больнице.

Я улетела в отпуск к сестре в Сочи на две недели. Андрей остаться не смог — работа, проект. Мы созванивались каждый день. Его мама, Нина Григорьевна, лежала в кардиологии уже неделю, я сама носила ей передачу до отъезда. Вчера Андрей сказал: маме сделали капельницу, состояние стабильное, но врачи пока не выписывают.

А два часа назад, когда я уже сидела в аэропорту Адлера, я набрала Нину Григорьевну, чтобы сказать, что вылетаю раньше, что привезу ей мед.

— Ой, Леночка, ты летишь? А Андрюша мне ничего не сказал, — голос у нее был слабый, но бодрый. — Я еще тут, в больнице. Палата 312. Приходи, как прилетишь.

Она была в больнице. В палате 312. С капельницей.

А её темно-красные сапоги стояли у меня в прихожей.

— Андрей, — сказала я очень тихо. — Твоя мама в больнице. Я с ней говорила два часа назад. Она в 312 палате.

Он побледнел. Понял, что соврал так глупо, что даже не смешно.

— Лена, давай не здесь…

— А где? — я сняла куртку, поставила чемодан. — На кухне? Давай на кухне.

Я прошла на кухню первой. Там сидела женщина. Лет тридцати, светлые волосы, в моей домашней футболке. В той самой, которую я оставила в стирке. Она пила чай из моей любимой кружки с надписью «Не трогать, это моя».

Увидев меня, она вскочила.

— Ой, я…

— Это мама? — спросила я у Андрея, который зашел следом.

Женщина покраснела до корней волос.

— Я Катя, — сказала она быстро. — Я коллега…

— Катя, коллега, — повторила я. — А сапоги тоже коллеги?

— Лена, выйди, пожалуйста, в комнату, нам надо поговорить, — прошипел Андрей, хватая меня за локоть.

— Не трогай меня, — я вырвала руку. — Ты привел в мою квартиру бабу в моих вещах, пока твоя мама в больнице, и говоришь, что это мама? Ты совсем идиот?

Катя начала быстро собираться. Натянула серое пальто, сунула ноги в те самые красные сапоги.

— Андрей, я пойду, — пробормотала она и выскочила, не глядя на меня.

Мы остались вдвоем. На столе стояли две кружки, тарелка с нарезанным сыром, который я покупала перед отъездом и который должен был уже испортиться, но не испортился, потому что его купил он для неё.

— Давно? — спросила я.

— Что давно?

— Давно ты приводишь сюда коллег, пока я в отпуске, а твоя мама в больнице?

Он сел на стул, закрыл лицо руками.

— Два месяца. Это несерьезно, Лена. Просто… ты уехала, мне было скучно, она…

— Скучно? Твоя мать в больнице, а тебе скучно? Ты мне врал, что ездишь к ней каждый день после работы! А ты водил сюда бабу!

— Я ездил к маме! Честно ездил! Днем! А вечером…

— А вечером у тебя мама в сапогах 39 размера с мокрыми следами?

Я достала телефон и набрала Нину Григорьевну по видеосвязи.

— Нина Григорьевна, извините, это Лена. Вы сейчас где?

— Леночка, я в больнице, — на экране появилась её палата, соседка, капельница. — Ты прилетела?

— Да, прилетела. Хотела уточнить, Андрей у вас сегодня был?

— Был утром, на полчаса заезжал, яблочек привез. А что?

— Ничего, отдыхайте.

Я выключила телефон и посмотрела на мужа.

— Твоя мама лежит в больнице и думает, что у неё хороший сын, который привозит яблочки. А её хороший сын в это время надевает на чужую бабу её легенду.

— Лена, прости. Это ошибка. Я дурак. Давай сделаем вид, что ничего не было…

— Сделать вид? Ты сказал, что сапоги твоей мамы, которая лежит в больнице. Ты понимаешь, насколько это низко? Прикрываться больной матерью, чтобы трахаться в моей квартире?

Я открыла шкаф. Мои вещи были сдвинуты. На полке лежал чужой шампунь с запахом кокоса. Я таким не пользуюсь.

— Собирай вещи, — сказала я.

— Лена, куда я пойду? Ночь уже!

— К маме. В 312 палату. Или к Кате. У неё, наверное, есть диван.

— Это и моя квартира тоже!

— Нет. Это моя квартира. Добрачная. Ты здесь прописан временно. Я тебя пустила пожить. А ты пустил сюда чужих баб.

Он начал собирать вещи. Медленно, надеясь, что я передумаю. Я не передумала. Я села на кухне и смотрела, как он складывает трусы в пакет.

— Лена, а как же мы? Семь лет…

— Семь лет ты врал лучше. А сегодня прокололся на сапогах.

Он ушел в двенадцать ночи с двумя пакетами. Я закрыла за ним дверь и поменяла замок на следующее утро, вызвав мастера в 8 утра.

Через три дня Нину Григорьевну выписали. Она позвонила мне сама.

— Леночка, а где Андрюша? Он не отвечает.

— Нина Григорьевна, Андрей уехал. Мы расстались.

— Как расстались? Из-за меня? Из-за больницы?

— Нет. Из-за красных сапог.

Я приехала к ней и всё рассказала. Без подробностей, но честно. Она плакала. Говорила: «Я его так не воспитывала».

— Я знаю, — сказала я. — Вы его хорошо воспитали. Это он сам решил стать таким.

Мы с ней до сих пор общаемся. Я ношу ей мед, а она вяжет мне носки.

А Андрей через месяц пришел с цветами и с теми же красными сапогами в пакете.

— Катя забыла, — сказал он. — Я подумал, может, тебе…

— Выброси, — сказала я.

— Лен, давай начнем сначала? Я понял…

— Андрей, — перебила я. — Когда человек прикрывается больной матерью, чтобы соврать жене, сначала уже не будет. Будет только потом. Без тебя.

Я закрыла дверь. Сапоги он оставил у порога. Я их отнесла на помойку. Красный — не мой цвет. И ложь — тоже не мой размер.

Сейчас я живу одна. В моей квартире нет чужих сапог в прихожей. Только мои. И мамы, когда она приходит в гости из больницы, уже здоровая, в своих старых, удобных ботинках. Она никогда не врет, что это её сапоги. Потому что ей не надо врать.

А Андрей? Андрей снимает комнату с Катей. Катя, говорят, тоже скоро поймет, что такое «это мама», когда найдет в прихожей чужие кроссовки.

Но это уже не моя история.