Я помчалась в больницу к мачехе, когда ей

Я помчалась в больницу к мачехе, когда ей стало плохо. Её дочь, Мия, прошептала: « Позвони мне, когда её не станет! » Через два дня она умерла. Мия получила всё. А я — её комнатное растение. Я не возражала. Мия сказала: « Она всегда тебя использовала! Надеюсь, это тебя научит! » На следующий день Мия позвонила, рыдая. У меня похолодела кровь. Как оказалось…

Я помчалась в больницу к мачехе, когда ей стало плохо. Хотя мачехой я её никогда не называла вслух. Просто — тётя Ира.

Тётя Ира появилась в нашей жизни, когда мне было девять. Папа после смерти мамы долго ходил тенью по квартире, а потом привёл женщину с яркими губами и громким смехом и с девочкой на год младше меня — Мией. Мия сразу стала папиной. Кудрявая, звонкая, с ямочками. А я — угловатая, молчаливая, с вечно разбитыми коленками.

Тётя Ира не была злой. Она была… хозяйкой. Она быстро навела в нашей квартире свой порядок, выкинула мамины занавески, переставила мебель. Меня она не обижала, нет. Она меня использовала. Так, как используют удобную вещь.

— Алис, сбегай в магазин, у Миечки температура, я не могу оставить её.

— Алис, посиди с Мией, нам с папой надо в гости.

— Алис, помоги Мие с математикой, у тебя же пятерки, а ей не даётся.

— Алис, у Мии концерт, погладь ей платье, у меня ногти.

Я бегала, сидела, гладила, помогала. Папа говорил: «Алиса у нас самостоятельная, молодец». А Мия росла принцессой. Ей покупали новое, мне донашивали за ней, хотя я была старше. Ей — репетиторы, мне — «ты сама справишься, ты же умница».

Когда папа умер, мне было 19. Инсульт, внезапный. Тётя Ира плакала три дня, а потом сказала мне, уже студентке-первокурснице:

— Алис, ну ты понимаешь, квартира эта — моя теперь, мы с папой её вместе покупали. Тебе надо как-то самой. Ты девочка взрослая.

Я кивнула. Собрала чемодан и уехала в общежитие. Мия осталась жить с мамой в трёхкомнатной, в центре. Мне иногда звонила тётя Ира:

— Алисочка, можешь приехать, кран потек, Миечка не умеет…

— Алисочка, у Мии день рождения, помоги накрыть на стол, у меня спина…

— Алисочка, у меня давление, съезди в аптеку, а?

Я ездила. Потому что в глубине души всё равно ждала, что меня похвалят. Что скажут: «Какая ты хорошая дочь». Глупо.

А потом был звонок от Мии. Впервые за полгода.

— Алиса, маме плохо. Скорая увезла. Она в больнице, в первой городской. Приедешь?

Я бросила всё — пары, работу в кофейне — и помчалась в больницу к мачехе, когда ей стало плохо.

В палате было душно и пахло лекарствами. Тётя Ира лежала маленькая, серая, с трубками в носу. Увидев меня, она попыталась улыбнуться.

— Алиска… приехала…

— Тётя Ира, я тут, — я схватила её за руку. Рука была холодная и сухая, как бумага.

В этот момент зашла Мия. Красивая, в дорогом пальто, с укладкой, даже в больницу как на подиум. Она посмотрела на мать, поморщилась.

— Ой, мам, ну ты даёшь. Напугала всех.

Тётя Ира попыталась что-то сказать, но закашлялась. Мия наклонилась ко мне и прошептала так, чтобы слышала только я, с лёгкой улыбкой, будто говорила что-то милое:

— Позвони мне, когда её не станет. Ладно? У меня маникюр и встреча, я не могу тут сидеть и ждать. Как всё закончится — набери.

Я отшатнулась.

— Что?

— Ну а что? — она пожала плечами. — Мы же обе понимаем, к чему идёт. Ты всё равно тут сидишь без дела. А мне надо дела делать. Наследство и всё такое. Ты же не претендуешь, правда?

Я не ответила. У меня похолодели пальцы. Мия развернулась и ушла, цокая каблуками. Даже не поцеловала мать.

Я осталась. Два дня. Я не спала, сидела рядом, держала её за руку, смачивала губы водой, говорила с врачами, подписывала какие-то бумаги. Тётя Ира иногда приходила в сознание и смотрела на меня.

— Прости меня, Алис… — прошептала она на второй день ночью. — Я тебя… не любила… как надо… Мию больше… Прости… Я…

— Тихо, тихо, тётя Ира, всё хорошо, — я плакала. — Отдыхайте.

— Я тебе… там… на подоконнике…

Она не договорила. Начались судороги, прибежали врачи, меня вытолкали в коридор.

Через два дня она умерла. В 6:14 утра. Я держала её за руку до конца. Она умерла, глядя на меня.

Я позвонила Мие, как она и просила.

— Ну наконец-то, — сказала она, не поздоровавшись. — Я уж думала, ты там поселилась. Ладно, спасибо, что сообщила. Похоронами займусь я, ты не лезь, у тебя денег всё равно нет. И не надо твоих истерик на кладбище.

Похороны были пышные. Мия рыдала громче всех, в чёрном платье от какого-то дизайнера. Говорила речь: «Моя мамочка была святой, она всё отдала мне…» Я стояла с краю, в единственном чёрном свитере из секонда.

Через неделю нотариус зачитал завещание. Всё было просто и ожидаемо. Тётя Ира всё оставила дочери.

Мия получила всё. Трёхкомнатную квартиру в центре, дачу в Солнечном, машину, все деньги на счетах — а там было немало, папа с тётей Ирой откладывали, плюс тётя Ира после папы получала пенсию и сдавала одну комнату. Около четырёх миллионов.

А я — её комнатное растение.

Нотариус, пожилой мужчина, неловко кашлянул:

— Алисе… эээ… Алисе Николаевне… завещано… комнатное растение, фикус Бенджамина, находящийся в гостиной.

В кабинете повисла тишина. Потом Мия расхохоталась.

— Фикус? Серьёзно? Ой, мама жжёт даже с того света! Ну ладно, забирай, Алиса, заслужила. Ты же у нас любительница цветочков, да? Всё для дома, всё для семьи тащила.

Я не возражала. Я просто кивнула.

— Да, спасибо. Я заберу.

— Забирай, забирай, — Мия уже не могла остановиться, её несло. — Она всегда тебя использовала! Всю жизнь! Ты ей — принеси, подай, посиди, помоги! А ты бегала, как собачка! Надеюсь, это тебя научит! Надеюсь, этот фикус тебя научит, что не надо быть такой дурой и терпилой! Ты думала, она тебя любила? Да ты ей была нужна как бесплатная прислуга! А я — дочь! Я — родная! Мне — всё! А тебе — горшок с землёй! Справедливо!

Она говорила это при нотариусе, при её подружках, которые пришли поддержать. Я молча встала, взяла листок с адресом, где забрать растение, и ушла.

Фикус был огромный, почти до потолка, старый, в большом керамическом горшке с трещиной. Я помнила его. Он стоял у тёти Иры в гостиной столько, сколько я себя помнила. Папа его принёс ещё когда мама была жива. Тётя Ира его не любила, говорила: «Пылесборник», но не выкидывала. Поливала иногда. А я, когда жила там, всегда его протирала, подкармливалась.

Я с трудом дотащила его на такси в свою съёмную однушку на окраине. Поставила у окна. Села рядом и заплакала. Не из-за квартиры. Из-за того, что даже в завещании я — цветок.

— Ну привет, — сказала я ему. — Теперь мы вдвоём, да? Два никому не нужных.

Я полила его. И заметила, что земля какая-то странная, слишком рыхлая, и горшок очень тяжёлый, тяжелее, чем должен быть.

— Тётя Ира, я тебе… там… на подоконнике…

Её последние слова всплыли в голове.

Я осторожно разгребла землю пальцами. Пальцы наткнулись на полиэтилен.

У меня похолодела кровь, но не от страха.

В земле, завёрнутые в несколько пакетов, лежали три пачки. Плотно перемотанные резинками.

Я вытащила одну. Развернула. Деньги. Доллары. Много. Старые, ещё с лицами, которые я видела только в фильмах, но явно настоящие. Я развернула вторую — тоже. Третью — тоже.

Под ними была ещё одна — маленькая, с бархатной коробочкой. И письмо. Конверт, пожелтевший, с надписью: «Алисе».

Я открыла письмо трясущимися руками. Почерк тёти Иры, мелкий, торопливый.

«Алисочка, если ты это читаешь, значит, ты забрала Фикуса и значит, я уже там, где твой папа и твоя мама. Прости меня, девочка. Я была плохой матерью для тебя. Я боялась любить тебя, потому что любила Мию больше и боялась, что если полюблю тебя, предам её. А ещё я боялась твоего папу, он так любил твою маму, что я всё время ревновала к тебе, потому что ты — её. Я использовала тебя, да. И ты простишь меня только если ты святая, а ты святая, я знаю.

Деньги эти — твои. Это папины деньги. Он откладывал тебе на квартиру, ещё до меня, 20 тысяч долларов. Я их не потратила, я их хранила. А потом добавила свои. Я не клала в банк, боялась, что Мия найдёт. Мия — транжира, она всё спустит за год. А ты — умная, ты сохранишь. Тут 80 тысяч долларов. И ещё бабушкино кольцо, твоей мамы кольцо, папа его мне отдал, а я хранила. Отдай его своей дочке, когда будет.

Не говори Мие. Пусть думает, что ей всё досталось. Ей досталась квартира, но там долг за коммуналку 200 тысяч, я не платила полгода, и кредит за её машину, я брала на себя, 1,2 миллиона. Пусть учится. А тебе — жизнь. Купи себе квартиру, Алиса. И прости меня, если сможешь.

Твоя не-мачеха, Ира.»

Я сидела на полу, в земле, в долларах, и рыдала в голос. Фикус стоял надо мной и шелестел листьями.

В этот момент зазвонил телефон. Мия.

На следующий день Мия позвонила, рыдая. Так рыдая, что я почти не разбирала слов.

— Алиса! Алиса, кошмар! Меня обокрали! Точнее… не обокрали… Пришли приставы! Говорят, у мамы долг! Миллион двести за машину! И за квартиру долг! И ещё налог! А денег на счетах нет! Там… там всего 30 тысяч! А где остальные?! Мама говорила, у неё 4 миллиона! Где деньги?! И квартира… квартира под арестом из-за кредита! Что делать?! Алиса, у тебя же есть знакомые юристы?! Помоги!

У меня похолодела кровь. Как оказалось, тётя Ира всё продумала.

— Мия, — сказала я тихо. — Ты же получила всё. Квартиру, дачу, машину.

— Да какая машина! Она кредитная! Она в залоге! Её заберут! И дача — она же на маминой сестре, оказывается, мама её переписала год назад, чтобы приставы не забрали! У меня ничего нет! Ничего, кроме долгов! А ты… ты забрала фикус! Мама мне всегда говорила, что в фикусе что-то есть! Она говорила: «Не трогай фикус!» Я думала, она шутит!

Как оказалось, Мия помнила.

— Мия, — сказала я, глядя на пачки долларов, на кольцо моей мамы — тонкое, с маленьким бриллиантом, которое я помнила с детства. — Твоя мама сказала, что всегда меня использовала. И ты сказала — надеюсь, это меня научит.

— Да я дура! Я дура, Алис, прости! — рыдала она. — Я просто… я просто завидовала! Ты всегда была хорошая, а я… Мама всегда тебя ставила в пример, когда никто не слышал! Говорила: «Вот Алиса бы так не сделала!» Я тебя ненавидела за это!

— Я не держу зла, — сказала я честно. И это была правда. Злость ушла вместе с землей из горшка.

— Помоги… дай денег… хоть немного… — прошептала Мия.

Я посмотрела на письмо. На последние строчки: «Пусть учится».

— Мия, — сказала я. — Я продам кольцо и дам тебе денег, чтобы закрыть коммуналку. 200 тысяч. Больше не могу. Остальное — это мой шанс. Шанс, который мне папа оставил, а тётя Ира сохранила. В фикусе. Который ты мне оставила, потому что посчитала мусором.

Она молчала, только всхлипывала.

— И да, — добавила я. — Я тебя прощаю. И её прощаю. Приезжай, если хочешь, чай попьём. У меня теперь есть фикус. Ему нужен свет. И мне тоже.

Я положила трубку. Пересчитала деньги. 80 тысяч долларов. По курсу — почти 7 миллионов рублей. Хватит на однушку. Маленькую, но свою. Без мачех, без Мий, без долгов.

Я встала, отряхнула руки и пошла мыть горшок. Фикусу нужна была новая земля. А мне — новая жизнь. И я её получила. Не потому что была терпилой. А потому что умела заботиться даже о пыльном фикусе, который все считали ненужным.