Катя мыла пол на балконе, скрывшись за

Катя мыла пол на балконе, скрывшись за шторой, когда в гостиную зашла свекровь и заявила:

— Ну, недолго Катьке здесь жить осталось.

Тряпка застыла в руке. Вода из ведра капала на плитку — кап, кап, — и Катя вдруг отчетливо услышала этот звук, будто кто-то сделал звук громче специально для нее. За плотной льняной шторой в цветочек, которую сама же и шила три года назад, было душно, пахло хлоркой и апельсиновой коркой — утром чистила мандарины на подоконнике, и корки до сих пор лежали в блюдце. Она замерла, боясь дышать, боясь, что скрипнет половица.

В гостиной звякнули чашки. Пришли гостьи — тетя Люба и соседка Нина Петровна, свекровь позвала их на чай по случаю дня рождения внучки, хотя Катина дочь Соня отмечала его в садике, с воспитательницей и тортом с мультяшной феей.

— Тамара Ивановна, вы о чем это? — переспросила тетя Люба, судя по звуку, размешивая сахар. — Куда это Катя денется?

— А туда и денется, — со вкусом произнесла свекровь. — Дима мне вчера звонил. Говорит, устал он. Говорит, задумывается.

— Задумывается о разводе? — ахнула Нина Петровна.

— А то о чем же. Три года женаты, а спокойствия ни на грош. То ей квартиру ремонтируй, то ей отпуск подавай на море, то у нее, видите ли, депрессия. Молодая, здоровая баба, а работать не работает толком, так, рассказики свои пишет в интернете за копейки.

Катя стояла за шторой, и щеки у нее горели так, будто она сунула лицо в духовку. Тряпка в руке стала тяжелой, как будто налилась свинцом.

— Ну, значит, разведутся, — рассудительно сказала тетя Люба. — Дело житейское.

— А квартира-то на кого записана? — деловито уточнила Нина Петровна, и по голосу было слышно, что она подалась вперед, ей стало интересно.

— В том и дело, — свекровь понизила голос, но Катя, вжавшись в угол балкона, слышала каждое слово отчетливо, будто через мегафон. — Мама моя, царствие небесное, квартиру эту на Диму завещала. Но пока жива я — я тут распоряжаюсь, я так решила. И если Дима разведется, то Катьке тут делать нечего. Пусть с дочкой к своей матери едет, благо у той однушка свободная.

— А ребенок как же? — спросила тетя Люба уже не так уверенно.

— А что ребенок. Ребенок Дима видеть будет, я не изверг какой. Но жить Катьке здесь — не жить. Я это твердо решила. Хватит уже, три года она мне на шею села, готовит через раз, убирается кое-как, а все туда же — права качает. Недолго ей тут осталось, это я вам точно говорю.

Катя опустилась на маленькую скамеечку у балконной двери, ноги вдруг стали ватными. В голове звенело одно слово, поймавшее ее врасплох: недолго. Не «переедет», не «съедет» — недолго жить осталось. Формулировка царапнула что-то древнее, суеверное, и на секунду ей стало по-настоящему, физически страшно. Она помотала головой, отгоняя дурацкую мысль — конечно, свекровь имела в виду развод и переезд, не что-то мрачнее. Но осадок остался, липкий, как разлитый мед.

Тряпка выскользнула из рук и шлепнулась на кафель. Свекровь в гостиной осеклась.

— Тише вы, — прошипела она гостьям. — Кажется, Катька дома.

— Так она ж вроде на кухне гремела, — прошептала Нина Петровна.

— Мало ли где. Пойду проверю.

Катя вскочила, лихорадочно схватила швабру, начала возить ею по полу, изображая, что не отходила от этого занятия ни на секунду. Штора качнулась — свекровь заглянула на балкон.

— Ты чего тут копаешься так долго? — спросила Тамара Ивановна, и лицо у нее было спокойное, будто она только что не выносила приговор невестке за чаем с подругами.

— Полы мою, — ровным голосом ответила Катя, не поднимая глаз. — Соня вечно тут с мелками возит, все в разводах.

— А-а, — протянула свекровь и, кажется, потеряла интерес, ушла обратно в комнату.

Катя опустилась обратно на скамеечку и долго сидела, глядя на разводы мыльной воды на полу. За окном балкона шумел двор — где-то стучал мяч, детский смех, лай собаки. Обычная жизнь текла своим чередом, а у нее внутри все будто заморозилось.

Она достала телефон и хотела написать мужу — «Дима, приходи скорее, нам поговорить надо», — но остановилась. Что она ему скажет? «Я подслушала, как твоя мама обсуждала мой развод с соседками»? А если он спросит, зачем она пряталась за шторой и подслушивала? Скажет, что случайно услышала — так оно, впрочем, и было.

Она убрала телефон, вытерла руки о фартук и вышла из-за шторы, стараясь держаться как ни в чем не бывало. Гостьи уже прощались, надевали пальто в прихожей.

— Катенька, ты чего такая бледная? — участливо спросила тетя Люба, застегивая пуговицы.

— Голова разболелась, — соврала Катя. — Духота.

— Ты бы полегче с уборкой-то, — покачала головой Нина Петровна. — Себя не жалеешь.

Когда за гостьями закрылась дверь, Тамара Ивановна вернулась на кухню, где Катя молча мыла чашки.

— Дочку заберешь сегодня из садика или мне сходить? — спросила свекровь буднично, как будто час назад не выносила приговор ее браку.

— Сама заберу, — тихо ответила Катя.

— Ну и хорошо. А то у меня артрит разыгрался, идти не хочется.

Катя домыла чашки, вытерла руки полотенцем и, наконец, взглянула на свекровь прямо.

— Тамара Ивановна, а Дима вам правда звонил вчера? Говорил, что устал?

Свекровь чуть дрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— А что, звонил. Сын матери не может позвонить?

— Может, конечно, — сказала Катя. — Просто интересно, что он говорил.

— Что обычно говорят уставшие мужчины, — уклончиво ответила Тамара Ивановна и вышла из кухни, оставив Катю одну с горой немытой посуды и тяжелым узлом в груди.

Катя домыла посуду на автомате, вытерла руки, сняла фартук. В голове крутилась одна мысль: нужно поговорить с Димой сегодня же, напрямую, без экивоков. Она не собиралась играть в молчанку и ждать, пока за ее спиной решат ее судьбу, будто она мебель, которую можно вынести из квартиры одним движением.

Она забрала Соню из садика в половине шестого — та выбежала навстречу с рисунком, на котором розовым и желтым были изображены три фигурки: мама, папа и она сама, держащиеся за руки под большим солнцем.

— Это мы! — гордо объявила Соня, размахивая листом. — Воспитательница сказала, я лучше всех солнце нарисовала.

— Очень красиво, солнышко, — Катя поцеловала дочь в макушку, и на секунду ей стало легче — вот оно, настоящее, то, ради чего стоит бороться.

Дома она покормила Соню ужином, уложила спать пораньше под предлогом, что завтра рано в садик, и осталась ждать мужа на кухне, за чашкой уже остывшего чая.

Дима пришел около девяти, усталый, с работы — он был инженером на заводе, часто задерживался. Скинул ботинки в прихожей, вздохнул, зашел на кухню.

— Есть чего? Голодный как волк, — сказал он, целуя Катю в макушку мимоходом.

— Разогрею сейчас, — Катя встала, загремела кастрюлями, стараясь не выдать голосом волнение. — Дим, а ты вчера маме звонил?

— Звонил, а что? — Дима сел за стол, устало потер глаза.

— Про что говорили?

— Да так, ни о чем особо. Она спрашивала, как дела на работе, я говорил, что задолбался с этим проектом, начальник совсем берега потерял, — Дима пожал плечами. — А что за вопрос такой?

Катя поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой, села напротив, сложила руки на столе.

— Дим, я сегодня случайно услышала, как твоя мама рассказывала тете Любе и Нине Петровне, что ты, мол, устал от брака, задумываешься о разводе. И что если разведешься, то мне тут, — Катя обвела рукой кухню, — не жить, съезжать придется.

Дима замер с вилкой на полпути ко рту.

— Что? — переспросил он. — Она это откуда взяла?

— Вот и я хочу спросить — откуда, — голос у Кати дрогнул. — Ты правда говорил ей, что устал от нашего брака?

— Кать, я говорил, что устал от работы. От начальника. От проекта этого дурацкого. Про брак вообще речи не было, — Дима отложил вилку, посмотрел на жену внимательно. — Ты серьезно думаешь, что я маме жаловался на тебя?

— Я не знаю, что думать, — Катя опустила глаза. — Я слышала своими ушами, как она говорит, что «недолго Катьке здесь жить осталось». Это ее слова, дословно.

Дима откинулся на спинку стула, потер лицо ладонями.

— Это она сама все придумала. Понимаешь, да? Она усталость от начальника превратила в усталость от жены, а потом уже додумала до развода. Она давно к тебе цепляется, я же вижу.

— Вижу, но молчу, потому что не хочу с ней ссориться, — тихо сказала Катя. — А оказывается, она уже все решила за нас. И даже соседкам растрезвонила.

Дима встал, прошелся по кухне, остановился у окна.

— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — Давай завтра с ней поговорим вместе. Прямо, без экивоков. Я скажу ей, что никакого развода не планирую и что пусть в наши дела не лезет.

— А квартира? — спросила Катя. — Она сказала, что квартира по завещанию на тебя, но пока она жива — она распоряжается. И если что, меня с Соней отсюда выставит.

— Квартира моя по документам уже, — нахмурился Дима. — Бабушка мне завещала, я вступил в наследство два года назад, ты же помнишь, мы еще к нотариусу вместе ездили.

— Помню, — кивнула Катя. — Но мама твоя, похоже, думает иначе.

— Значит, пора ей объяснить, как оно на самом деле, — жестко сказал Дима.

На следующий день, в субботу, Тамара Ивановна пришла к ним, как обычно, без предупреждения — у нее был свой ключ, и она считала это в порядке вещей. Дима специально отпросился с работы пораньше, чтобы быть дома к ее приходу.

— Мама, присядь, разговор есть, — сказал Дима, едва она переступила порог.

Свекровь насторожилась, но села за стол, аккуратно сложив руки, как школьница на уроке.

— Что случилось-то? Соня заболела?

— Соня в порядке, она у соседки, играет, — ответила Катя, садясь рядом с мужем…
— Соня в порядке, она у соседки, играет, — ответила Катя, садясь рядом с мужем и беря его за руку. — Дело в другом, Тамара Ивановна.

— В чем же? — свекровь поджала губы. Она уже чувствовала, что разговор будет неприятным.

— Мама, — Дима говорил спокойно, но твердо, и Катя с удивлением поняла, что давно не слышала у него такого голоса. — Я хочу, чтобы ты перестала лезть в нашу семью. Вчера Катя слышала, как ты обсуждала наш развод с тетей Любой и Ниной Петровной.

Тамара Ивановна вспыхнула.

— Подслушивала, значит! — она с укором посмотрела на Катю. — Вот до чего докатилась! За шторами прячешься, как шпионка!

— Я мыла пол на балконе, — тихо, но четко сказала Катя. — Я была у себя дома. А вы пришли в гостиную и начали говорить, что мне недолго здесь жить осталось. Громко, не шепотом. Я не подслушивала, я случайно услышала.

— Случайно! — фыркнула Тамара Ивановна. — Случайно такие вещи не слышат!

— Мама, хватит, — перебил Дима. — Дело не в том, слышала Катя или нет. Дело в том, что ты врешь. Ты врешь соседям, врешь знакомым. Ты рассказываешь, что я устал от брака и хочу развестись. Я тебе такого не говорил. Никогда.

— Я ничего не врала! Ты сказал, что устал! Я так и поняла!

— Ты поняла так, как тебе удобно понять, — сказал Дима. — Тебе удобно, чтобы мы развелись. Тебе удобно, чтобы Катя уехала. Тебе удобно распоряжаться моей квартирой, хотя по документам она моя уже два года. Ты до сих пор считаешь, что имеешь право решать, кому тут жить, а кому нет.

Тамара Ивановна вскочила.

— Да как ты смеешь! Я — мать! Я эту квартиру своими руками… Моя мама ее получала! Я тут жизнь прожила! А эта… — она ткнула пальцем в сторону Кати, — …пришлая! Писака! Три года сидит на твоей шее!

— Я не сижу на шее, — Катя впервые за все три года брака повысила голос. И сама испугалась своего голоса, но не остановилась. — Я работаю. Да, я пишу рассказы. Да, пока получаю немного. Но я работаю дома, потому что Соня часто болеет, и я не могу выйти на полный день. Я веду весь быт, я готовлю, убираю, вожу ребенка в садик, в поликлинику. Я шью эти шторы, которые вам так нравятся! Я мою полы на балконе, пока вы говорите, что я кое-как убираюсь!

Она говорила, и слезы текли по щекам, но она их не вытирала.

— И знаете что, Тамара Ивановна? Мне тоже недолго осталось. Недолго осталось терпеть. Я три года молчала, когда вы приходили без звонка. Молчала, когда вы переставляли мои банки на кухне. Молчала, когда вы говорили Соне, что мама у нее «фантазерка, витает в облаках». Я молчала, потому что уважала вас как маму Димы. Но вы меня не уважаете. Вы за моей спиной решаете мою судьбу и судьбу моей дочери.

В комнате повисла тишина. Только тикали часы на стене — те самые, которые Катя с Димой купили в Икее в первый месяц после свадьбы.

Тамара Ивановна села. Медленно. Лицо ее стало серым.

— Значит, вот так, — прошептала она. — Родной сын против матери пошел. Из-за бабы.

— Я не против тебя пошел, мама, — Дима сел рядом с ней. Голос его смягчился. — Я за свою семью. У меня есть жена. У меня есть дочь. Это моя семья. Ты — тоже моя семья. Но ты — не хозяйка в этом доме. Хозяйка здесь — Катя. И если ты хочешь приходить к нам в гости, мы будем рады. Но только как гостья. С предварительным звонком. Без своего ключа.

— Ключ? — Тамара Ивановна схватилась за сумку. — Ты хочешь забрать у меня ключ?

— Да, — сказал Дима. — Хочу. Потому что это наша квартира. И наша жизнь.

Тамара Ивановна посмотрела на сына, потом на Катю. Она ждала, что Катя сейчас скажет: «Ой, да ладно, не надо, пусть ключ останется». Она привыкла, что Катя уступает. Что Катя мягкая.

Но Катя молчала. Она держала Диму за руку и смотрела прямо.

— Хорошо, — сказала Тамара Ивановна дрожащим голосом. Она достала из связки один ключ, старый, потертый, и бросила его на стол. Ключ звякнул. — Подавитесь. Живите как хотите. Только потом не приходите ко мне плакаться, когда она тебя бросит с ребенком на руках! Помяните мое слово!

Она схватила сумку и выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью.

Катя и Дима остались сидеть за столом. Ключ лежал между ними, как точка в конце предложения.

— Прости меня, — сказал Дима тихо, через минуту. — Я должен был сделать это давно. Я просто… не хотел ссориться с мамой. Думал, само рассосется.

— Не рассосалось бы, — Катя вытерла слезы. — Спасибо, что сказал.

— Ты правда думала, что я хочу развестись?

— На секунду — да, — честно призналась Катя. — Когда услышала это «недолго жить осталось», у меня внутри все оборвалось. Я подумала… а вдруг ты правда устал? А вдруг я действительно скучная, и пилю тебя?

Дима обнял ее.

— Ты не скучная. Ты самая терпеливая женщина, которую я знаю. И самая сильная. Я устал от работы, Кать. А от тебя я никогда не уставал.

Вечером они забрали Соню от соседки. Девочка принесла новый рисунок — теперь там было четыре фигурки, и одна из них была зачеркнута черным фломастером.

— А это кто зачеркнут? — спросила Катя, чувствуя, как холодеет внутри.

— Это баба Тома, — серьезно сказала Соня. — Она сегодня приходила, когда вы на работе были, ругалась, что ты плохая. А я ей сказала, что ты хорошая. И она ушла.

Катя переглянулась с Димой. Значит, Тамара Ивановна приходила днем, когда их не было. У нее еще был ключ? Или она приходила до того, как отдала?

— Соня, а что именно сказала бабушка? — осторожно спросил Дима.

— Сказала, что вы скоро уедете, и я буду жить с ней. А я не хочу с ней жить, я хочу с вами! — Соня заплакала.

Катя прижала дочь к себе.

— Мы никуда не уедем, солнышко. Мы будем жить здесь, втроем. А бабушка… бабушка просто расстроилась. Она больше так говорить не будет.

Но Тамара Ивановна не успокоилась.

Следующие две недели превратились в тихий ад. Она звонила Диме по пять раз на дню. То у нее давление подскочило, то кран потек, то соседка залила. Дима ездил, помогал, но в дом ее больше не пускал без предупреждения. Она звонила Катиной маме — той самой, у которой была однушка — и рассказывала, что Катя «окрутила Диму и отняла у старушки квартиру».

Катина мама, женщина простая и прямая, позвонила дочери и сказала:

— Кать, а свекровь твоя, извини, совсем ку-ку. Приезжала ко мне, плакала, что ты ее на улицу выгоняешь. Я ей сказала — не выдумывай, Тома. Квартира Димина по завещанию, а ты там не прописана даже. Иди домой.

Апогеем стала сцена в садике. Тамара Ивановна пришла забирать Соню, хотя ее никто не просил. Воспитательница, к счастью, знала Катю в лицо и ребенка не отдала.

— Это моя внучка! Я имею право! — кричала Тамара Ивановна на весь садик.

— Вы не являетесь законным представителем, — твердо сказала воспитательница и позвонила Кате.

Катя примчалась через десять минут, забрала Соню, которая испуганно жалась к воспитательнице.

— Тамара Ивановна, что вы творите? — спросила она, стараясь говорить тихо, чтобы не пугать детей.

— Я хочу видеть внучку! Вы мне запрещаете! Вы настраиваете ребенка против меня!

— Мы не запрещаем. Мы просим предупреждать. И не забирать ребенка без нашего согласия. Это закон.

После этого Дима не выдержал. Он поехал к матери домой и поговорил с ней жестко. О чем они говорили — Катя не знает до сих пор. Дима вернулся поздно, молчаливый, и сказал только:

— Кажется, дошло. Больше не придет без звонка.

И правда — Тамара Ивановна пропала. На месяц. Не звонила, не приходила. Тишина была подозрительной, но Катя наслаждалась ею. Она снова начала писать. Рассказы, которые долго лежали в столе, вдруг стали складываться в повесть. Она писала по ночам, когда Соня засыпала, а Дима работал за ноутбуком рядом. Писала про женщину, которая прячется за шторой и слышит свой приговор.

Через месяц повесть купил небольшой, но известный литературный журнал. Заплатили немного, но для Кати это было как премия «Оскар». Она напечатала журнал и положила на стол.

— Смотри, — сказала она Диме.

Дима прочитал и обнял ее.

— Это про нас?

— Про меня. Про то, как я боялась, что мне недолго осталось.

А еще через неделю раздался звонок. Звонила Тамара Ивановна. Голос у нее был тихий, постаревший.

— Катя? Можно Диму к телефону?

— Его нет, он на работе, — сказала Катя, и сердце у нее екнуло.

— А… тогда… тогда тебе скажу. Катя, прости меня.

Катя села на стул. Ноги снова стали ватными, как тогда, на балконе.

— Я… я много думала этот месяц. Одна сидела. Никто не приходил. Люба с Ниной тоже перестали заходить, после того как я им про вас наговорила. Я поняла… я вам жизнь портила. От злости. От одиночества. Мне казалось, что если Дима женился, то он меня бросил. А он не бросил. А я сама…

Она заплакала в трубку. По-настоящему, без театра.

— Тамара Ивановна, — тихо сказала Катя. — Мы не держим зла.

— Можно я приду? Ненадолго? Внучку повидать? Я позвоню заранее. Честно, позвоню.

— Конечно, приходите. В субботу? Мы будем дома. Соня будет рада.

В субботу Тамара Ивановна пришла с тортом. С тем самым, из кулинарии, который любила Соня — с феей. И с извинениями. Она принесла Кате новую льняную штору, точно такую же, в цветочек.

— Я старую, наверное, испачкала, когда заходила… — сказала она, неловко улыбаясь.

Катя взяла штору.

— Спасибо. Старая еще хорошая, но эта тоже пригодится. На кухню повешу.

Они пили чай вчетвером. Соня сидела на коленях у бабушки и показывала ей рисунки. Дима молчал, но уже не хмурился. А Катя смотрела на эту женщину, которая еще месяц назад говорила, что ей недолго здесь жить осталось, и понимала, что теперь — наоборот.

Теперь ей здесь жить долго. Потому что она перестала бояться. Перестала прятаться за шторой.

Вечером, когда Тамара Ивановна ушла, пообещав звонить, Катя вышла на балкон. Тот самый, где все началось. Она сняла старую штору, которую шила три года назад, и повесила новую. Ту, что принесла свекровь.

Вода в ведре больше не капала. Плитка была чистой. Запах хлорки выветрился.

А на блюдце все еще лежали апельсиновые корки. Высохшие, но все еще пахнущие летом.

Катя улыбнулась, выбросила их и пошла в комнату, где ее ждали муж и дочь. И где никто больше не решал за нее, сколько ей осталось жить в своем собственном доме.