Мама умирает, а ты в отпуск? — рыдал муж, но

— Мама умирает, а ты в отпуск? — рыдал муж, но невестка уже везла свекровь в больницу, где ту ждал разоблачительный спектакль

— Сынок, я сейчас умру, — сказала Лидия Петровна и рухнула в кресло.

В голосе ее метался мелкий, дробный страх, словно она и правда верила в собственную агонию. Она смотрела на Андрея снизу вверх — бледная, с липкими седыми прядями на висках, и держалась за левую сторону груди так театрально, будто репетировала роль в самодеятельном спектакле.

Андрей бросился к ней.

— Мам! Что с тобой? Мама!

Чемоданы стояли в прихожей, и синий пляжный зонт торчал из одного как сигнальная ракета. Такси заказали на час дня. Я стояла в проеме кухни, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела на эту сцену с профессиональным интересом бывшего переговорщика, который видел сотни спектаклей с более искусными актерами.

Лидия Петровна не потела. У настоящего сердечного приступа есть влажный, липкий признак — адреналин гонит холодный пот, и ты не можешь это контролировать. У нее лоб был сухим, а лицо — бледным, но бледность держалась на тональном креме. Я заметила следы пудры на воротнике ее блузки, когда она наклонялась, делая вид, что задыхается.

— Воды, — прохрипела она. — Сыночек, воды.

Андрей кинулся на кухню, едва не задев чемодан, и я услышала, как он гремит стаканами. В эти секунды я смотрела на Лидию Петровну — и она смотрела на меня. В ее глазах не было боли. Там был торжествующий, цепкий блеск, и в нем я прочитала: «Ты не уедешь. Я выиграла».

Она улыбнулась мне. Беззвучно. Одними уголками губ.

Я поставила кружку на столешницу и медленно, с расстановкой, достала телефон.
Продолжение:

Я поставила кружку на столешницу и медленно, с расстановкой, достала телефон. Набрала 112.

— Добрый день, женщина, 68 лет, подозрение на острый инфаркт. Бледность, боль в груди, удушье. Адрес — улица Победы, 14, квартира 8. Да, второй этаж. Мы ждем.

Андрей выскочил из кухни со стаканом воды, половина выплеснулась на пол.

— Ты скорую вызвала? — крикнул он мне, как будто я сделала что-то предательское.

— Конечно, — сказала я. — Твоя мама умирает. Какой чай, какое такси? Тут реанимация нужна.

Лидия Петровна дернулась в кресле. В ее плане скорая не значилась. В ее плане значилось — сын отменяет отпуск, невестка в панике бежит за корвалолом, билеты сгорают, все сидят вокруг нее и жалеют.

— Не надо скорую… — прошептала она, но уже тише, потому что Андрей стоял над ней. — Мне уже лучше… от воды…

— Мам, какая лучше? Ты только что умирала! — Андрей был в панике. Он реально поверил. Он всегда верил. За 7 лет брака я видела это четыре раза. Когда мы хотели поехать к моим родителям на Новый год — у нее давление. Когда мы купили путевку в Турцию в прошлом году — у нее спина. Когда я получила повышение и мы хотели отметить в ресторане — у нее отравление. Схема была отработана до секунд.

— Андрюш, ложись, мамочка, — Лидия Петровна попыталась встать, но Андрей уложил ее обратно.

— Лежи! Скорая едет!

Я спокойно пошла в прихожую, отменила такси. Водитель был недоволен, но 300 рублей за отмену я оплатила. Потом вернулась, взяла чемодан и отвезла его в спальню. Отпуск сгорал? Нет. Переносился.

Через 11 минут приехала скорая. Два фельдшера — молодой парень и женщина лет 50 с уставшими глазами. Такие глаза я видела у всех, кто работает на износ.

— Кто вызывал? Что случилось? — женщина сразу надела перчатки.

— Вот, — я показала на Лидию Петровну, которая теперь лежала с закрытыми глазами и стонала громче, чем нужно. — Говорит, умирает. Боль в груди, задыхается. Минут 15 назад началось.

Фельдшер кивнула, достала тонометр, кардиограф.

— Бабушка, как зовут? Сколько лет? Где болит? Покажите пальцем.

Лидия Петровна открыла один глаз.

— Ой, да что вы… уже проходит… может, не надо…

— Надо, — жестко сказала я. — Вы же умирали две минуты назад. Пусть проверят. Вдруг инфаркт.

Андрей стоял бледный, держал мать за руку.

— Мам, говори, где болит!

Фельдшер померила давление. 130 на 85. Идеальное для ее возраста. Пульс — 88. Немного повышен от волнения, но не критично.

— Так, — женщина нахмурилась. — Кардиограмму делаем.

Прилепили присоски. Аппарат запищал. Лидия Петровна лежала, затаив дыхание, как будто это поможет.

Лента вылезла. Фельдшер посмотрела, показала напарнику. Тот пожал плечами.

— Бабушка, у вас кардиограмма как у космонавта, — сказала фельдшер прямо. — Никакого инфаркта нет. Синусовый ритм, все ровно.

— Но как же… у меня жжет… — Лидия Петровна попыталась вернуть спектакль.

— Жжет от изжоги бывает. Что ели сегодня? — спросила фельдшер.

— Ничего… — прошептала она.

— Понятно. Встать можете?

— Не могу, слабость…

Я вмешалась.

— Скажите, а вы можете ее забрать в больницу? На обследование? Вдруг это предынфарктное состояние, а кардиограф не показал? Мы очень боимся. У нее это уже третий раз за год перед нашими отъездами… то есть, просто третий раз.

Фельдшер посмотрела на меня, потом на Андрея, потом снова на Лидию Петровну. И все поняла. За 20 лет работы она видела таких артисток сотни.

— Можем, — сказала она. — В дежурную кардиологию. Там сутки понаблюдают, анализы возьмут, тропонин, холтер повесят. Если что — сразу в реанимацию.

Лидия Петровна резко села в кресле.

— Какая кардиология?! Не поеду я никуда! У меня дома все есть! У меня корвалол!

— Бабушка, — фельдшер уже складывала аппарат, — вы сказали — умираете. Мы обязаны вас госпитализировать по протоколу. Либо вы пишете отказ от госпитализации, что вы в здравом уме отказываетесь от помощи и берете всю ответственность на себя, и если умрете ночью — это ваш выбор. Либо едете с нами.

Тишина. Андрей смотрел то на меня, то на мать.

— Мам, ну поезжай, — сказал он неуверенно. — Пусть проверят, а то вдруг…

Лидия Петровна поняла, что попала в ловушку, которую сама себе и поставила. Отказаться от госпитализации — значит признать, что никакого умирания не было. Поехать в больницу — значит сутки лежать под капельницей, без телевизора, с чужими бабками в палате и с анализами.

— Я… я поеду, — прошептала она, глядя на меня с ненавистью. — Но если со мной что случится в этой вашей больнице…

— Ничего не случится, — бодро сказала я. — Я с вами поеду. Как невестка. Я вас не брошу.

Андрей выдохнул.

— Да, пусть Марина с тобой поедет, мам. А я пока чемоданы…

— Чемоданы пока тут постоят, — сказала я. — Отпуск подождет один день. Мама важнее.

Мы с фельдшерами помогли Лидии Петровне встать. Она шла, охая на каждый шаг, держась за стену, хотя 10 минут назад умирала в кресле. Внизу уже ждала машина скорой.

В приемном отделении кардиологии было людно. Пахло хлоркой и старостью. Нас оформили быстро — подозрение на ОКС. Острый коронарный синдром.

Лидию Петровну переодели в больничную ночнушку, уложили на каталку. Взяли кровь. Повесили холтер — маленький аппарат, который сутки пишет кардиограмму.

— Теперь лежать, — сказала медсестра. — В туалет — на утке. Вставать нельзя до врача.

— Как на утке?! — возмутилась Лидия Петровна. — Я сама дойду!

— Нельзя, бабушка. Протокол. У вас инфаркт под вопросом.

Я села рядом на стул.

— Андрей, езжай домой, — сказала я мужу. — Я побуду с мамой. Ты нам потом покушать привезешь.

Андрей кивнул, поцеловал мать в лоб, пожал мне руку и уехал. Он был растерян и благодарен, что я взяла все на себя.

Когда он ушел, Лидия Петровна сразу ожила.

— Ну что, довольна? — прошипела она, как только медсестра вышла. — Устроила цирк? Думаешь, самая умная?

— Нет, — сказала я тихо. — Я просто бывший переговорщик, Лидия Петровна. Я 8 лет работала в страховой. Я знаю, как люди врут, когда хотят денег. И как врут, когда хотят внимания. У вас — второе. И вы врете плохо. Пудра на воротнике осыпалась. Пот холодный не выступил. И вы улыбнулись мне, когда сын отвернулся.

— Ты… ты…

— Я что? Я вызвала вам скорую. Я спасаю вам жизнь. Разве не этого вы хотели?

— Сними с меня эту штуку! — она дернула провод холтера.

— Нельзя. Если снимете — врач зафиксирует, что вы сорвали обследование и сбежали. И тогда Андрей поймет, что вы его обманули. А так — у вас есть шанс выйти отсюда героем. Полежите сутки, вам скажут — все хорошо, и мы все вместе порадуемся.

Она легла обратно, злобно сопя.

Через час пришел врач. Молодой, уставший кардиолог, посмотрел кардиограмму, анализы крови — тропонин отрицательный, давление в норме.

— Ну что, Лидия Петровна, — сказал он, листая карту. — Сердце у вас — дай бог каждому. Инфаркта нет, предынфаркта нет. А вот невроз есть. И ипохондрия. Вы часто так умираете?

Она молчала.

— Я вам дам направление к терапевту и к психотерапевту, — продолжил врач. — А пока полежите до утра, раз уж приехали. Утром снимем холтер и отпустим.

Врач ушел. Лидия Петровна смотрела в потолок.

— Слышали? — спросила я. — Невроз.

— Это ты меня довела! — прошептала она. — Ты сына у меня забрала! В отпуск свой дурацкий! А я одна! Одна в квартире! Кому я нужна?!

И вдруг она заплакала. Не театрально, а по-настоящему. Слезы потекли по ее напудренному лицу, оставляя дорожки.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали, — всхлипнула она. — Он уедет на две недели, а я… а я тут с ума схожу одна. Вы всегда вдвоем, а я одна. Я думала, если я умру, он останется…

Вот оно. Настоящее. Не инфаркт, а одиночество.

Я взяла ее за руку. Рука была сухая, холодная, с пигментными пятнами.

— Лидия Петровна, а почему вы нам прямо не сказали? Что вам страшно одной? Что вы хотите с нами?

— А кто меня слушает? Ты — вечно в телефоне, он — вечно на работе… Я для вас — обуза…

— Вы не обуза. Вы — мама Андрея. И если бы вы сказали — Андрюш, мне страшно, можно я с вами поеду? Мы бы взяли вас с собой. В тот же отпуск. Там есть путевки для пожилых, с лечением. Мы в прошлом году предлагали, помните? Вы отказались. Сказали — не поеду к черту на кулички.

— Я боялась, что вы меня не хотите…

— А устраивая умирание, вы думали, что мы вас захотим больше?

Она плакала, не отвечая.

Я достала телефон, открыла сайт туроператора. Нашла наш отель. Там был корпус с минеральными ваннами, для пожилых.

— Смотрите, — показала я ей. — Вот наш отель. Вот ваш корпус. Тут рядом. Мы можем переоформить путевку. Будет дороже на 20 тысяч, но мы доплатим. Вы будете с нами, но у вас будет своя комната и свои процедуры. И мы не будем бояться, что вы умираете, пока нас нет. Хотите?

Лидия Петровна посмотрела на экран сквозь слезы, потом на меня.

— Ты… ты меня с собой возьмешь? После всего?

— Возьму. Но с одним условием.

— Каким?

— Больше никаких умираний. Хотите внимания — звоните и говорите: мне грустно, приезжайте. И мы приедем. Без скорой, без инфарктов, без пудры. Договорились?

Она кивнула, как маленькая девочка.

— Договорились.

Утром холтер сняли. Врач подтвердил — здорова. Нас выписали. Андрей приехал за нами с чемоданами в багажнике. Он уже все понял, но молчал.

— Ну что, мам, как ты? — спросил он, помогая ей сесть в машину.

— Жить буду, — сказала Лидия Петровна и посмотрела на меня. — Если невестка простит.

— Простит, — сказала я. — Только теперь мы едем втроем.

Андрей вытаращил глаза.

— В смысле втроем?

— В смысле твоя мама едет с нами в отпуск. Я уже позвонила туроператору, доплатила за одноместный номер рядом с нашим. С лечением. Так что твой синий зонт пригодится всем.

Андрей сначала не поверил, потом обнял нас обеих прямо на парковке больницы. Люди смотрели, но нам было все равно.

Через два дня мы улетели. Втроем. Лидия Петровна сидела в самолете у окна, вцепившись в подлокотники, и боялась, но не умирала. А когда мы прилетели, она впервые за много лет надела купальник и пошла в бассейн с минеральной водой.

А вечером, сидя на балконе, сказала мне:

— Марин, прости меня за спектакль.

— Прощаю, — ответила я. — Но в следующий раз, когда захотите спектакль, просто скажите — хочу в отпуск. Это дешевле, чем скорая.

И мы засмеялись. Впервые за 7 лет — вместе.