Простушка, даже меню не п…
«Простушка, даже меню не прочтёт» – смеялась мать жениха по-японски при гостях. Через минуту я ответила ей по-японски: я переводчица её мужа
– Это у вас, милочка, с рынка?
Ираида Марковна взяла двумя пальцами край моего рукава, будто щупала ткань на базаре. Платье было с маркетплейса, за две тысячи триста, синее в мелкий горох. Я его любила.
– С маркетплейса, – сказала я. – Удобное.
– Удобное, – повторила она и поправила брошь у ворота. Эмалевая камелия, Токио, восемьдесят шестой год. Про брошь Филипп предупредил меня ещё в машине: спросит – восхищайся.
Пять лет мы с Филиппом жили вместе, и пять лет его мать называла меня «Филиппова знакомая». За всё это время мы виделись трижды, и ни одного Нового года. «Приведёшь, когда женишься, – сказала она сыну. – Сожительниц в дом не вожу». В июле Филипп сделал мне предложение, и вот меня привели.
Я не спорила. Мне сорок семь, за плечами восемнадцать лет первого брака, где спорили каждый вечер до хрипоты, и я хорошо знала, чем такое кончается. Филипп любил мать. Ставить его между нами я не собиралась.
В гостиной пахло сандаловыми палочками и полиролью. На стене висел свиток, в серванте под стеклом стояли куклы в кимоно, и всё это смотрело на меня свысока.
– Филипп говорил, вы где-то в бюро? – спросила она.
– Да, переводчица.
– С английского, наверное. Справки для визы, – она махнула рукой. – Сейчас каждая, кто курсы окончил, – переводчица.
Ответить я не успела. Она уже рассказывала про Токио: шесть лет при торгпредстве, первый муж, рынок, где она сама, без всяких переводчиц, торговалась за рыбу. Филипп в те годы жил с бабушкой в Москве и японского не знал ни слова.
– Мы со Стеллой до сих пор по-японски сплетничаем, – Ираида Марковна засмеялась. – Очень удобно при посторонних.
Она заварила зелёный чай в чугунном чайничке и подала мне чашку без ручки.
– Двумя руками держат. Хотя в Вичуге, наверное, из блюдец пьют?
Чай был горький, травяной, чашка жгла ладони. Я держала её правильно, двумя руками, как держала сотни раз в Ниигате, на стажировке. Ираида Марковна этого не заметила.
Потом я встала отнести чашку и увидела фотографию на полке.
Серебряная рамка. Переговорная, длинный стол, японцы в тёмных костюмах. В центре широкоплечий мужчина с бумагами, рядом пожилой японец в очках.
– Это Эрнест, муж мой, весной контракт подписывал, – Ираида Марковна подошла и постучала ногтем по стеклу. – А это Накамура-сан из Осаки, большой человек. Я ему через Эрнеста павлопосадский платок передала, он потом благодарил. А это так, переводчица из бюро. Четыре с половиной тысячи в час, представляете? Девице! Я Эрнесту говорю: я же знаю японский. А он мне: Ира, твой японский для рынка, а у меня комплектующие.
С краю, срезанная рамкой наполовину, стояла я. Серый костюм, волосы под шпилькой, профиль. Апрель, офис на Павелецкой.
Значит, Эрнест Семёнович. Хрипловатый голос в наушниках по четвергам. «Ульяна Геннадьевна, переведите ему, что скидка последняя». Два года, сто с лишним созвонов с Осакой. Камеру переводчик не включает, его слышат, но не видят, и жену клиента я ни разу не видела тоже.
Сказать сейчас?
Я посчитала про себя: ити, ни, сан. Нет. По договору с бюро я не имею права обсуждать клиента ни с кем, кроме него самого. Первым должен узнать Эрнест Семёнович. Пусть сам решит, оставить меня или взять другого переводчика, раз уж мы почти родня.
Я вернулась к столу и сложила руки на коленях, как в кабине переводчика.
– Свадьбу, конечно, скромную сделаете? – Ираида Марковна опять тронула брошь. – Вам же не по карману. Придётся нам с Эрнестом помогать. Как обычно.
«Как обычно». Мы не взяли у неё ни рубля, ни разу. Я почувствовала, как загорелись уши, и натянула рукав кардигана на запястье, чтобы рукам было чем заняться.
– Не придётся, – сказала я. – Свадьбу мы оплачиваем сами, пополам с Филиппом. Ресторан на двадцать два человека, сто восемьдесят тысяч, по девяносто с каждого. Предоплату внесли в среду. Вас с Эрнестом Семёновичем мы приглашаем как гостей.
Ираида Марковна поставила чайник так, что крышка звякнула.
– Филипп?
– Мама, так и есть, – сказал он. Впервые за вечер без своего примирительного «ну».
Она поджала вишнёвые губы и до конца визита говорила только с сыном.
В машине я долго молчала, глядя на мокрый проспект. Пахло дождём и сандалом, который въелся в кардиган. А потом засмеялась, сама не знаю отчего.
– Ты чего? – Филипп покосился на меня.
– Твой отчим – мой клиент. Два года перевожу ему Осаку.
Он чуть не проехал поворот.
– И ты молчала? Мама же сама по-японски шпарит!
– Сначала скажу ему. Лично. По договору иначе нельзя.
Филипп хохотал до самого дома, и мне было легко впервые за весь день. Только вот когда я увижу Эрнеста Семёновича? Знакомиться до свадьбы он, по словам Филиппа, не собирался. «Ира сказала – рано».
А через три недели Ираида Марковна приехала к нам сама. Помогать со списком гостей.
***
В воскресенье Ираида Марковна вошла к нам в прихожую с тяжёлым запахом ирисовых духов и пакетом пирожных из кондитерской на Соколе.
– Филипп, сбегай за молоком, у вас вечно ничего нет, – распорядилась она, не снимая плаща.
Филипп ушёл. Мы остались вдвоём за кухонным столом, где лежали мой список гостей и стопка карточек для рассадки.
Двадцать две карточки я писала три вечера подряд. Плотная бумага цвета топлёного молока, кисть-ручка, каждое имя без единой помарки. Каллиграфии меня учили ещё в университете, и рука с тех пор не разучилась. Филипп каждый вечер заглядывал через плечо и говорил одно и то же: «Красиво же, Уль».
Ираида Марковна взяла верхнюю карточку, повертела и положила обратно двумя пальцами.
– Каракули какие-то. Закажем в типографии, с золотом. – Она пододвинула к себе список и достала из сумочки маркер. – Так. Кто у нас тут?
Маркер скрипел по бумаге. Тётя Валя из Вичуги, двоюродные сёстры, подруга со школы, её муж, моя бывшая сокурсница. Шесть человек ушли под жирную чёрную черту.
– Это ещё зачем? – спросила я.
– Милочка, у нас будут приличные люди. Стелла с мужем, Ада Борисовна, Шульманы. Посадите их рядом с вашей роднёй из Вичуги, и что они будут обсуждать? Надои? – Она вписала сверху шесть своих фамилий аккуратным учительским почерком. – Маму вашу так и быть, оставим.
Потом сгребла карточки, все двадцать две, и встала. Я услышала, как хлопнула дверца шкафчика под мойкой. Ведро. Поверх картофельных очистков, которые я бросила туда утром.
– Ираида Марковна, подождите!
Она уже не слушала. У неё зазвонил телефон, она вышла в коридор и заговорила певучим, совсем другим голосом. По-японски.
– Стелла-тян? Има нэ, Фириппу-но токоро. Хонто-ни инакамоно ё.
Дальше я понимала каждое слово, хотя лучше бы не понимала. Деревенщина из Вичуги. Пишет, как курица лапой. Мать у неё, наверное, ткачиха, там у них все ткачихи. Квартира у Филиппа хорошая, бабушкина, вот она на квартиру и метит. Я таких в Токио насмотрелась, они за наших мужиков из торгпредства хватались, лишь бы выбраться.
Стелла на том конце хохотала так, что было слышно мне.
Мама моя тридцать лет проработала учительницей в школе. Не ткачихой. Хотя в Вичуге и это не стыдно.
Я посчитала про себя: ити, ни, сан. Пальцы сами нашли край рукава и натянули его на запястье. Сказать? Нет. Не так. Не на кухне, не в спину, не через крик.
Пять лет назад я бы плакала в ванной. Тогда и Филипп бы не узнал, отчего у меня красные глаза. Однажды я ему сказала, что его мать меня унижает, и он поговорил с ней. Ираида Марковна ответила: «Я ей слова дурного не сказала». По-русски – правда, не сказала.
Я открыла шкафчик и достала карточки. Восемнадцать оказались целыми, четыре придётся переписать. Я протёрла их бумажным полотенцем и разложила обратно на столе, ровным рядом.
Ираида Марковна вернулась из коридора и остановилась в дверях.
– Это что такое?
– Карточки, – сказала я. – Четыре я перепишу сегодня вечером. Ираида Марковна, список гостей утвердили мы с Филиппом. Ваших гостей восемь, как вы и просили, вы сами их назвали у себя дома. Шестерых моих я верну. Моя мама сядет рядом со мной, по правую руку.
– Вы мне указываете?
– Я вам сообщаю. – Я подняла на неё глаза. – И ещё, чтобы не было недоразумений. Эта квартира досталась Филиппу от бабушки, до брака. Она его и останется. Мне чужого не нужно, у меня своя однушка в Медведкове и своя работа.
Ираида Марковна поправила брошь, открыла рот и закрыла. Я впервые видела её без готовой реплики.
Филипп вернулся с молоком и почуял тишину, как кот грозу.
– Мам, вы чего?
– Ничего, – сказала она. – Девичьи разговоры.
Она уехала через полчаса, не притронувшись к пирожным. Я сидела над карточками и чувствовала, как отпускает спину, позвонок за позвонком. Пахло ирисом, который не хотел выветриваться. Я открыла форточку и взяла кисть-ручку.
Филипп сел рядом и смотрел, как я вывожу заново «Валентина Петровна».
– Она опять по-японски, да? – тихо спросил он…
– Она опять по-японски, да? – тихо спросил он.
– По-японски, – сказала я и вывела следующий знак. – Но в этот раз я успела раньше неё.
Филипп посмотрел на карточку «Валентина Петровна», потом на меня, и чего-то в его лице не хватило. Той привычной лёгкости, с которой он всегда гасил конфликты между мной и матерью: «ну, ты же знаешь, как она», «ну, она не со зла». Он понимал, что я знаю каждый звук, который она произнесла в коридоре. И что в этот раз я не притворюсь глухой.
– Что она говорила? – спросил он наконец.
– Не буду повторять, – ответила я. – Скажу одно: тетя Валя, мама, подруга со школы и двоюродные сёстры вернутся в список. И на свадьбе твоей матери со мной разговаривать не обязательно. Она может весь вечер вести переговоры со Стеллой. Мы в этом будем прекрасны.
Филипп помолчал. Потом встал, налил себе воды и выпил её залпом, как выпивают что-то горячее.
– Прости меня, – сказал он. – За «девичьи разговоры» я не слышал, но догадываюсь, что было.
Это были первые слова за пять лет, за которые я его не поправляла и не утешала. Он просто извинился. Я кивнула и продолжила писать. Кисть не дрожала.
Через месяц я позвонила в бюро и попросила поставить меня на смену в четверг. Эрнест Семёнович вёл переговоры по новому контракту, и замену ему никто не предлагал. В наушниках, как всегда, хрипловатый голос, камера выключена.
– Ульяна Геннадьевна, – сказал он в конце созвона, – вы сегодня как-то медленнее переводите. Что-то случилось?
– Эрнест Семёнович, у меня к вам разговор, не по договору, а по-человечески. Можно после?
Он согласился. Я рассказала всё: про Ираиду Марковну, про брошь, про свадьбу, про то, что я его переводчица два года, а теперь почти невестка. Что я не имела права сказать ей первой и поэтому не сказала.
Он молчал так долго, что я успела посчитать про себя до десяти по-японски и по-русски.
– Значит, это вы, – сказал он наконец. – Тот серый костюм на фотографии. Я спрашивал у Иры: кто это у нас в кадре, а она сказала – из бюро, девочка одна, не помнит как зовут. Два года вы сидите в моих наушниках, а я вас дважды в столовой не узнал.
– Вы меня не могли узнать. Переводчика не видно, – сказала я.
– Нет, – сказал он. – Дело не в этом. Я два года слышал, как вы переводите: не смягчаете того, что неудобно, не сглаживаете, что грубо, и не добавляете того, чего не было. Я думал – такому учат. Теперь думаю – такому не учат, это характер. Ира говорила, вы пишете как курица лапой. А я в конце каждого вашего протокола видел аккуратнейшие подписи-кандзи, которые вы оставляли для нашей осакской стороны. Я их хранил в отдельной папке.
Мне пришлось поправить его на том, что кандзи оставляла не я, а секретарь, но он засмеялся и сказал, что не важно.
– Свадьба когда?
– В мае.
– Приду, – сказал он. – Сам, без Иры, если она не захочет. И принесу в подарок то, что положено. Вы первые пять лет знакомства моей жены держали язык за зубами. Это дороже любого платка.
Свадьба была двадцать два человека, как и было оплачено. Тётя Валя в синем платье стояла в первых рядах рядом с мамой, и мама плакала в платок, который сама и выстирала накануне. Шульманы сидели рядом с тётей Валей и, вопреки прогнозам Ираиды Марковны, весь вечер обсуждали не «надои», а дачу, потому что у Шульманов оказалась дача в тех же краях, что у тёти Вали, и через два ряда они уже обменивались рецептами солёных огурцов.
Ираида Марковна пришла в том же плаще и с той же броши. Камелия, Токио, восемьдесят шестой год. Она села за стол со своими восемью гостями и почти не выходила от них. Стелла в шёлковом костюме критически осмотрела зал, банкетный стол и ведущую и что-то прокомментировала по-японски, но на этот раз Ираида Марковна не засмеялась в ответ. Может, потому что в этот раз я понимала – и не скрывала, что понимаю: когда Стелла что-то прошептала ей, Ираида Марковна повернулась и увидела мой взгляд. Я молча улыбнулась и поднесла ей чай, держа чашку двумя руками, по всем правилам, которые она учила меня на кухне, когда ещё не знала, что учить не у кого.
Она взяла чашку и сказала:
– Правильно держишь.
Это были её единственные слова ко мне за весь вечер. Я не стала отвечать. Иногда лучший ответ – просто не опровергать комплимент.
Эрнест Семёнович пришёл в тёмном костюме, поздоровался с Филиппом, а потом подошёл ко мне и сказал вслух, при всех, – на русском, медленно:
– Ульяна Геннадьевна, переводили вы нам два года безупречно. Надеюсь, теперь будете переводить и в нашей семье – там, где мы друг друга не понимаем.
Ираида Марковна сидела через стол и слышала каждое слово. Она подняла глаза от салфетки, которую вертела пальцами, посмотрела на мужа и не сказала «Эрнест» с той интонацией, которой обычно обрывает. Просто смотрела.
Позже, когда великая танцевальная часть уже остыла, я увидела, как Эрнест Семёнович наклонился к ней и что-то сказал. Она молчала секунды три – это много для Ираиды Марковны. Потом ответила, но не по-японски и не громко. Я не расслышала. И это, пожалуй, было справедливо: столько лет она говорила на языке, которого я не должна была знать. Теперь наступала очередь её догадываться, что я услышала.
Зимой, уже после свадьбы, она позвонила. Сказала, что приедет посмотреть, как мы обустроились, и принесёт пирожные с той кондитерской. Я сказала, что буду рада.
Она вошла, сняла плащ, оглядела квартиру и заметила на серванте куклу в кимоно – ту самую, что я привезла из Ниигаты на стажировке. Ираида Марковна подошла, посмотрела на неё долго и сказала:
– Подлинная? Синяя. Редкая расцветка.
– Подлинная, – ответила я. – Купила на рынке в Ниигате. Торговалась сама.
Ираида Марковна посмотрела на меня поверх куклы, и впервые за всё время её лицо не имело заранее готовой реплики. Потом она сняла брошь с плаща, положила её на стол рядом с куклой и сказала:
– Она подошла бы к твоему синему платью. Тому, в горошек.
Я не стала говорить ей, что то платье я больше не ношу. Некоторые вещи надо оставлять за людьми, даже если ты знаешь о них больше, чем они думают.
За чаем, который она заварила в моём чайнике – тоже без ручки, я держала чашку двумя руками, – она молчала почти минуту. Потом сказала:
– Я слышала, ты и Эрнесту не рассказала первой. Обсуждать клиента не имела права.
– Не имела, – согласилась я.
– В Токио нас этому не учили, – сказала она. – Мы учились торговаться. А молчать за людей – это повыше классом. – Она отпила чай и посмотрела в окно, на мокрый двор. – Фириппу-но токоро, – сказала она по-японски, и на этот раз это была не сплетня: «я в месте Филиппа». Просто отметила факт. В моём присутствии, зная, что я пойму.
Я перевела ей про себя, ни слова ей не говоря. Не всё, что сказано на другом языке, нужно озвучивать. С этим я научилась за два года в наушниках лучше, чем за пять лет в этой семье.
Филипп вернулся с молоком. Мы сидели втроём на кухне, и было тихо, и пахло не сандалом и не ирисом, а просто чаем.
На этом история заканчивается – не громкой победой и не примирением в слезах, а тем, с чего она началась: язык, который человек держит за зубами ради другого, в конце концов говорит за него сам.
Весна выдалась затяжная, сырая, будто город никак не мог стряхнуть с себя зиму. В бюро всё шло как обычно: созвоны с Осакой, протоколы, аккуратные подписи — теперь уже не для папки Эрнеста Семёновича, а просто по привычке, потому что рука сама помнит, где ставить точку, чтобы фраза звучала твёрдо и честно.
В субботу мы с Филиппом поехали к нему на дачу — ту самую, бабушкину, с покосившейся верандой и яблоней, которая каждый год обещала плодоносить, но всё никак. Я везла с собой термос с зелёным чаем и старую жестяную коробку с печеньем, а Филипп — мешок земли и обещание «сейчас всё перекопаем».
Когда мы вошли в дом, пахло пылью и сухими травами — бабушка всегда развешивала пучки мяты и зверобоя под потолком. Я открыла окна, чтобы проветрить, и вдруг заметила на полке, за стопкой старых газет, ту самую брошь — эмалевую камелию. Ту самую, что Ираида Марковна когда-то положила рядом с куклой.
Филипп увидел, как я её держу, и сказал тихо:
— Мама просила передать. Сказала, что ты знаешь, к чему она подойдёт.
Я провела пальцем по прохладному металлу. Камелия, Токио, восемьдесят шестой год. Теперь это была не брошь, которой меня мерили, а вещь, которую мне доверили.
— Спасибо, — сказала я. — Я её надену. Не на праздник, а просто так.
Мы пили чай на веранде, глядя, как дождь стучит по крыше, и молчали — не из-за неловкости, а потому что тишина теперь была нашей общей. Филипп кутался в старый свитер, я поджимала ноги, пряча их в тёплые носки. И вдруг он сказал:
— Знаешь, она звонила вчера. Не мне, а тебе. Просила твой номер, я дал.
Сердце на секунду сбилось с ритма, но я только кивнула.
— Хорошо. Я ей перезвоню.
И перезвонила — в воскресенье, когда дождь наконец кончился и солнце пробилось сквозь тучи, заливая кухню золотистым светом.
— Ульяна, — сказала Ираида Марковна без предисловий. — У меня тут письмо пришло, из Осаки. От Накамуры-сана. Он благодарит за прошлогодний отчёт, который ты переводила, и спрашивает, не хочешь ли ты взять ещё один проект — уже напрямую, без бюро. Говорит, помнит твой голос.
Я помолчала, собираясь с мыслями.
— А Эрнест Семёнович знает?
— Знает. И согласен. Но просил, чтобы ты сама решила.
Я посмотрела на брошь, лежавшую на столе рядом с телефоном, и улыбнулась.
— Тогда скажи Накамуре-сану, что я согласна. И передай, что в этот раз я буду не в наушниках, а за столом. Пусть привыкает к моему лицу.
Ираида Марковна хмыкнула — не насмешливо, а скорее одобрительно.
— Ладно. Скажу. И ещё… Ульяна, ты там не вздумай брать всё на себя. Если что — я помогу. Не потому что надо, а потому что могу.
Это были самые простые слова, но от них стало тепло, как от чашки горячего чая в холодный день.
