Могли бы и квартиру молодым подарить.

— Могли бы и квартиру молодым подарить… — высокомерно бросила сватья прямо за свадебным столом.

Татьяна Сергеевна спокойно поставила чашку на блюдце и улыбнулась.

— А вы почему не подарили?

За столом сразу стало тихо.

Сватья покраснела.

— У нас… обстоятельства.

— Вот и у меня обстоятельства, — так же спокойно ответила Татьяна Сергеевна. — Эта квартира — моя старость. Молодые могут жить там бесплатно. Но хозяевами они станут тогда, когда сами заработают на своё жильё.

Кристина недовольно закатила глаза.

Данил виновато опустил голову.

Татьяна Сергеевна тогда ещё не знала, что эти слова будут вспоминать все…

Особенно её невестка.

Потому что очень скоро выяснится: жить за чужой счёт гораздо приятнее, чем строить собственную жизнь.
А жить за чужой счет действительно оказалось очень приятно. Особенно Кристине.

Первые полгода после свадьбы Татьяна Сергеевна почти не появлялась в той квартире. Это была ее двушка на окраине, которую она сдавала десять лет, чтобы накопить себе на старость. Квартира была с хорошим ремонтом, с мебелью, с техникой. Она отдала ее молодым бесплатно, с одним условием: коммуналку платите сами, порядок соблюдайте, а я приходить буду раз в месяц, проверить, все ли в порядке.

Молодые кивали. Данил, ее сын, кивал особенно усердно. Он только закончил институт, работал младшим инженером, получал сорок тысяч. Кристина не работала. Она искала себя. Сначала она искала себя в дизайне ногтей, потом в психологии, потом в астрологии. Поиск себя требовал вложений, поэтому работала она только над маникюром и над гороскопами в инстаграме.

Коммуналку они не платили. Через три месяца Татьяне Сергеевне пришла квитанция с долгом в двадцать тысяч. Она позвонила сыну.

— Данил, а коммуналка?

— Мам, ну… у нас пока не получается. У Кристины курсы, у меня… ну, сам понимаешь, зарплата маленькая. Ты заплатишь? А мы потом отдадим.

Татьяна Сергеевна заплатила. Она не хотела ссориться. Она думала — молодые, встанут на ноги.

Потом она пришла в гости без предупреждения. И увидела.

В ее квартире, где она десять лет берегла каждый уголок, было… весело. На стене в гостиной, которую она красила дорогой краской, были наклеены фотообои с огромными пионами, которые уже отклеивались по углам. На кухне, где стояла ее белая кухня, фасады были перекрашены в черный матовый, причем кисточкой, с потеками. Холодильник был обклеен магнитами и стикерами «здесь живет любовь».

А в углу стояла клетка с кроликом. Кролик грыз плинтус. Тот самый плинтус, который Татьяна Сергеевна заказывала из Италии.

— Что это? — тихо спросила Татьяна Сергеевна.

— Это Беляшик! — радостно сказала Кристина. — Мы его завели! Он такой милый! Правда, он немного грызет все, но мы его любим!

— Кристина, а кто разрешил перекрашивать кухню? И клеить обои? И заводить кролика в моей квартире?

— Ой, Татьяна Сергеевна, ну что вы начинаете? Мы же тут живем! Нам должно быть уютно! А черный — это стильно! Это сейчас в тренде! А Беляшик — это для атмосферы!

Данил стоял в стороне и виновато ковырял пол носком тапочка. Того самого тапочка, который Татьяна Сергеевна купила ему в подарок.

— Мам, ну не ругайся. Кристине так хотелось… Мы же тут хозяева, вроде как…

— Вы тут не хозяева, — сказала Татьяна Сергеевна, и голос у нее задрожал. — Вы тут гости. Которым разрешили пожить бесплатно. Хозяин тут я.

— Ну вот, опять начинается, — закатила глаза Кристина. — Вы же сами сказали на свадьбе, что мы можем жить! А теперь попрекаете каждым гвоздем! Могли бы и подарить, как нормальные родители делают!

— Я не дарила квартиру, — отчеканила Татьяна Сергеевна. — Я дала пожить. Это разные вещи. И если вы не уважаете мой дом, вы будете жить в другом месте.

Она ушла, хлопнув дверью. Дома она плакала. Не из-за кухни, не из-за пионов. А из-за сына, который стоял и молчал, пока его жена хамила его матери в ее же квартире.

На следующий день Данил пришел один. Без Кристины и без Беляшика.

— Мам, прости, — сказал он. — Кристина погорячилась. Она просто… у нее характер такой. Она молодая.

— Данил, — сказала Татьяна Сергеевна, — я тебе сейчас расскажу про обстоятельства. Помнишь, как ты спросил, почему я не подарила квартиру? Так вот, слушай. Эту квартиру я купила, когда твой отец умер. Мне было сорок лет. Я работала на двух работах, уборщицей в школе и продавцом на рынке. Я десять лет не ездила в отпуск. Я откладывала каждую копейку. Я хотела, чтобы у меня была подушка безопасности. Чтобы я не осталась на улице, когда стану старой и больной. Эта квартира — моя пенсия. Я ее сдавала, и на эти деньги я жила. А теперь я ее отдала тебе. Бесплатно. Потому что ты мой сын. А ты позволяешь своей жене перекрашивать ее кисточкой и запускать кролика грызть мои плинтуса.

Данил заплакал. Впервые за долгое время.

— Мам, я… я не знаю, что делать. Она говорит, что если ты нас выгонишь, она уйдет от меня. Что я должен выбрать — ее или тебя. И что ты должна нам подарить квартиру, потому что у тебя еще одна есть, где ты живешь.

— А у ее родителей сколько квартир? — спросила Татьяна Сергеевна.

— У них… у них дом в деревне и квартира, где они живут. И еще одна, где ее брат живет.

— И они подарили вам что-нибудь?

— Нет. Они сказали, что у них обстоятельства.

Татьяна Сергеевна усмехнулась. Вот они, обстоятельства.

— Данил, я тебе скажу так. Я не буду дарить квартиру. Никогда. Потому что подаренное не ценится. Ты видишь, что происходит. Вы не платите коммуналку, вы портите чужое имущество, вы заводите животных без спроса. Что будет, если я подарю? Вы ее продадите и купите айфоны? Или заложите?

— Мам, мы не продадим…

— Я знаю, что не продадите. Потому что я не подарю. Но жить вы там можете. До тех пор, пока соблюдаете три правила. Первое — платите коммуналку сами. Второе — ничего не меняете без моего разрешения. Третье — уважаете мой дом. Если хоть одно правило нарушается — вы съезжаете в тот же день. И я снова начну ее сдавать. Понял?

Данил кивнул.

— Понял. Я поговорю с Кристиной.

Разговор с Кристиной не помог. Кристина устроила истерику.

— Твоя мать нас выгоняет! Она нас ненавидит! Она хочет, чтобы мы на улице жили! А у нее две квартиры! Две! Ей что, жалко для единственного сына?

— Кристина, это ее квартира…

— А мы ее семья! Семья должна делиться! Моя мама сказала, что твоя мать просто жадная! И что она специально нас унижает!

Данил не выдержал и в первый раз за их семейную жизнь повысил голос на жену.

— Хватит! — крикнул он. — Хватит слушать твою маму! Твоя мама, которая на свадьбе сказала, что мы должны сами всего добиться, а теперь говорит, что моя мама жадная! Твоя мама хоть рубль нам дала? Хоть на обои с пионами?

Кристина замолчала. Такого Данила она не видела.

— Значит так, — сказал Данил, и голос у него дрожал, но он говорил твердо. — Мы платим коммуналку. Мы отдираем эти ужасные пионы и перекрашиваем кухню обратно в белый. За свой счет. И Беляшика отдаем. Моей маме. Или твоей. Потому что я больше не хочу, чтобы меня ставили перед выбором между мамой и тобой. Я выбираю уважение. К моей маме и к ее труду.

Кристина посмотрела на него, потом на Беляшика, который уже догрызал второй плинтус, и заплакала.

— Ты меня не любишь!

— Люблю. Поэтому и говорю это. Если ты меня любишь — ты меня услышишь.

Она не услышала. Она собрала вещи, взяла Беляшика в переноске и уехала к маме. Сказала, что к Данила она вернется только тогда, когда его мать перепишет квартиру на него.

Данил остался один в разгромленной двушке. Он посмотрел на черную кухню, на отклеивающиеся пионы, на погрызенные плинтуса и заплакал. От обиды, от усталости, от того, что его жена оказалась такой.

Он позвонил маме.

— Мам, Кристина уехала.

— Я знаю, — сказала Татьяна Сергеевна. — Она мне уже написала. Сказала, что я разрушила ее семью и что я останусь одна в своих квартирах и меня никто воды не подаст.

— Мам, что мне делать?

— Что делать? — Татьяна Сергеевна вздохнула. — Для начала — отодрать пионы. Я приеду, помогу. А потом — жить. Работать. И думать, хочешь ли ты жить с человеком, который любит твои квадратные метры больше, чем тебя.

Они отдирали пионы вместе два дня. Красили кухню обратно в белый. Меняли плинтуса. Данил отвез Беляшика маме Кристины, и та, кстати, тоже была не в восторге от подарка, потому что кролик уже начал грызть и ее мебель.

Кристина не звонила неделю. Данил тоже не звонил. Он работал, убирал квартиру, платил коммуналку сам, впервые за полгода.

А через неделю она пришла. Без Беляшика, без чемоданов, с опущенной головой.

— Данил, прости, — сказала она. — Я… я поговорила с мамой. Мама сказала, что я дура. Что так нельзя. Что твоя мама нам и так очень помогла, а я… я как свинья.

Данил молчал.

— Я просто… я думала, что если квартира будет наша, то мы будем настоящая семья. А мама твоя… она как будто не доверяет нам. И мне обидно стало.

Тут в дверь позвонила Татьяна Сергеевна. Она пришла проверить, как идет ремонт, и принесла сыну борщ.

Она увидела Кристину и застыла.

— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна, — тихо сказала Кристина, и вдруг заплакала по-настоящему, а не как раньше, для манипуляции. — Простите меня. Я… я испортила вашу кухню. И стену. И плинтуса. Я… я просто хотела, чтобы было красиво, а получилось…

Татьяна Сергеевна посмотрела на заплаканную невестку, на сына, который стоял рядом, на почти отодранные пионы и сказала:

— Ладно, что уж там. Кухню покрасили почти. Плинтуса поменяем. А пионы… пионы были ужасные, если честно.

Кристина сквозь слезы засмеялась.

— Правда ужасные?

— Ужасные, — кивнула Татьяна Сергеевна. — У меня от них голова болела.

Они втроем сели пить чай с борщом, что было странно, но вкусно.

— Кристина, — сказала Татьяна Сергеевна, — я тебе сейчас скажу про обстоятельства еще раз. Я не подарю квартиру сейчас, потому что вы к ней не готовы. Вы не готовы нести ответственность. Но я вам обещаю: если вы проживете в этой квартире три года, сами платя коммуналку, не разрушая ее, работая, уважая друг друга и меня — я перепишу на вас половину. А вторую половину — когда у вас ребенок родится. Чтобы у моего внука был дом. Но только если вы сами заработаете на жизнь. А не будете ждать, пока кто-то вам подарит.

Кристина кивнула, вытирая слезы.

— Я поняла. Я… я пойду работать. Я уже нашла вакансию администратором в салоне. Не дизайнером, а администратором. Там платят.

— Вот и хорошо, — сказала Татьяна Сергеевна. — А Данил пусть на курсы повышения квалификации пойдет, чтобы зарплату подняли. А я вам помогу, если надо будет. Но не квартирой, а советом. И борщом.

С тех пор прошло два года. Кристина работает администратором, потом стала управляющей салона. Данил повысил квалификацию и теперь получает не сорок, а девяносто тысяч. Коммуналку они платят сами, вовремя. Пионы больше не клеят, кухню не красят, кроликов не заводят. Завели кота, но спросили разрешения, и кот оказался воспитанным и плинтуса не грызет.

А Татьяна Сергеевна приходит к ним раз в месяц, как и договаривались. Пьет чай, приносит борщ и проверяет, все ли в порядке. И каждый раз, уходя, говорит:

— Ну, еще годик — и половина ваша.

И Кристина каждый раз отвечает:

— Спасибо, Татьяна Сергеевна. Мы не торопимся. Нам и так хорошо, когда все честно.

И это была правда. Потому что жить за чужой счет приятно только в начале. А потом от этого становится стыдно. А жить честно, на свои, пусть и в чужой квартире, но с уважением — от этого становится гордо. И семья от этого становится крепче.

А сватья, которая на свадьбе бросила фразу про квартиру, больше ничего не говорит. Потому что ее дочь, Кристина, сама ей сказала: «Мама, не лезь. У нас свои обстоятельства. И мы с ними справляемся сами».