Ты нам больше не нужна! Мы уже нашли

— Ты нам больше не нужна! Мы уже нашли женщину получше! — заявил муж за семейным ужином. Дочь неожиданно встала на ноги.

Нина Валерьевна сидела на моем стуле у окна.

Она перебирала квитанции за коммунальные услуги. Я поставила пакет с продуктами на табурет. Ручки пакета больно врезались в пальцы.

— Опять за отопление насчитали, — сказала свекровь, не поднимая головы.

— Зима, — ответила я. — В Чите зимой всегда так.

— У соседки меньше вышло. Ты показания счетчиков вовремя передаешь?

— Передаю.

Я начала выкладывать продукты на стол. Хлеб, молоко, куриное филе. Нина Валерьевна отодвинула мою керамическую сахарницу ближе к раковине. Она всегда так делала. Ей не нравилась эта сахарница с синим узором.

— Глеб звонил, — произнесла она, внимательно разглядывая чек из магазина. — Сказал, на работе задержат. Устал мальчик.

— Мы все устаем.

— Ну сравнила, — свекровь усмехнулась. — Он мужчина. На нем ответственность. А ты на железной дороге бумажки перекладываешь.

— Я инженер по автоматике, Нина Валерьевна. Если я бумажки переложу не так, поезда встанут.

— Ой, не умничай. Лучше бы мужа горячим ужином встречала. Курицу опять взяла? Он же свинину просил.

— Свинина дорогая. До зарплаты еще неделя.

Свекровь вздохнула так громко, чтобы я точно услышала.

— Бедный Глеб. Работает, старается, а дома даже куска мяса нормального нет.

— Он свою зарплату на зимнюю резину потратил, — ровным голосом сказала я, убирая молоко в холодильник.

— Машина — это для семьи! — возмутилась она.

— Машина оформлена на него. И ездит на ней только он.

— Какая же ты меркантильная, Маргарита.

Дверь в кухню приоткрылась. Вошла Алиса. Дочь посмотрела на бабушку, потом на меня.

— Мам, привет. Помочь?

— Картошку почисть, пожалуйста, — попросила я.

— Алисонька, девочка моя, — Нина Валерьевна расплылась в улыбке. — А папочка еще не пришел. Мы его ждем. Он сегодня такой уставший будет.

— Бабушка, ты на мамином месте сидишь, — тихо сказала Алиса.

— А у нас в семье нет разделения на чужое и свое, — Нина Валерьевна поправила воротник кофты. — У нас все общее. Правда, Рита?

Я взяла нож и начала резать хлеб.

— Правда, — ответила я, хотя знала, что это ложь.

В коридоре щелкнул замок. Тяжелые шаги. Глеб.

— Чем пахнет? — громко спросил он, заходя на кухню. — Мам, привет.

Он поцеловал мать в щеку. На меня даже не посмотрел.

— Привет, — сказала я.

— Курицей пахнет, — разочарованно протянул муж. — Я же просил нормальное мясо.

— Я уже объяснила твоей маме про цены, — я продолжала резать хлеб.

— Рита, я зарабатываю деньги не для того, чтобы есть пустую курицу.

— Твои деньги ушли на твою машину.

— Это вложение! Ты вообще ничего не понимаешь в финансах.

Глеб сел за стол. Прямо напротив матери. Я осталась стоять у плиты. Моя сахарница так и стояла у раковины, задвинутая в угол.

— Мам, ты представляешь, — Глеб начал рассказывать, наливая себе воду. — Сегодня шеф опять придрался. Говорит, отчет не готов. А я ему прямо в глаза: я свою работу знаю.

— Молодец, сынок. Не давай себя в обиду, — поддакнула свекровь.

— Вот у Коли жена молодец, — вдруг сказал Глеб, глядя в стакан. — Все успевает. И работает, и дома порядок, и Колю уважает. Не то что некоторые.

Алиса перестала чистить картошку. Положила нож на стол.

— Пап, мама тоже работает, — сказала она.

— Алиса, не лезь во взрослые разговоры, — резко оборвал ее Глеб.

Я подошла к раковине. Взяла сахарницу. Поставила ее обратно в центр стола. Глеб посмотрел на меня с недоумением.

— Мешает, — сказал он и снова отодвинул ее.

Я ничего не ответила. Просто включила воду и начала мыть руки. Вода была ледяной.

НАКОПЛЕНИЕ

На следующий день я пришла на работу раньше обычного. В депо стоял гул. Анна, моя коллега, пила чай из пластикового стаканчика.

— Рита, ты какая-то бледная, — Анна пододвинула мне стул. — Случилось чего?

— Нет. Все нормально.

— Глеб опять чудит?

— Он купил себе новый телефон, — я достала из сумки чертежи. — В кредит.

— А платить кто будет?

— Он сказал, что сам. Но мы обе знаем, что через два месяца он скажет, что у него временные трудности.

Анна покачала головой.

— И ты опять молчишь?

— А что говорить? Он скажет, что ему для статуса нужно. Он же с клиентами общается.

— Рита, какой статус? Он менеджер по продажам запчастей.

Я уткнулась в чертеж. Линии расплывались перед глазами. Анна была права. Но я так устала спорить.

Вечером дома меня ждал сюрприз. В коридоре стояли чужие сапоги. В кухне пахло чужими духами.

— Рита, проходи, — голос Нины Валерьевны звучал слишком сладко. — А у нас гости.

За столом сидела молодая женщина. Светлые волосы, идеальный макияж. Глеб сидел рядом и что-то увлеченно ей рассказывал.

— Познакомься, это Леночка, — свекровь указала на гостью. — Дочка моей подруги. Она юрист.

— Здравствуйте, — Леночка улыбнулась. Улыбка была профессиональной.

— Здравствуйте, — я сняла пальто. — По какому поводу праздник?

— Да вот, Леночка помогает Глебу с документами разобраться. У него же там на работе сложности, — быстро ответила свекровь.

— У нас нет сложностей, — сказал Глеб, расправляя плечи. — Просто консультируюсь. Умная женщина — это редкость.

Он посмотрел на меня. Взгляд был долгим и оценивающим.

— Я чай поставлю, — сказала я и пошла к плите.

— Не надо, мы уже попили, — Глеб встал. — Лен, я тебя провожу.

Они вышли в коридор. Свекровь подошла ко мне.

— Видела? — тихо спросила она.

— Что именно?

— Какая девушка. Ухоженная, спокойная. Не пилит мужика.

— Нина Валерьевна, вы в моей квартире находитесь. Напоминаю.

— Ой, можно подумать, хоромы! — свекровь махнула рукой. — Бабушкина хрущевка. Если бы не мой сын, ты бы тут плесенью покрылась. Он тут ремонт делал!

— Он обои в коридоре поклеил. Восемь лет назад. На мои деньги.

— Считаешь копейки! — Нина Валерьевна поджала губы. — Семья — это не бухгалтерия.

Хлопнула входная дверь. Глеб вернулся на кухню.

— Проводил, — сказал он, садясь за стол.

— Хорошая девушка, — громко сказала свекровь. — Мужчину слушать умеет.

Глеб довольно улыбнулся.

— Да, с ней интересно.

— Глеб, — я повернулась к нему. — Ты квитанцию за свет оплатил?

Улыбка исчезла с его лица.

— Рита, ты можешь хоть раз не портить настроение?

— Завтра последний день. Будет пеня.

— Оплачу! Что ты из меня идиота делаешь?… Продолжение чуть ниже в первом комменте
— Оплачу! Что ты из меня идиота делаешь?

Я не ответила. Поставила чайник. Алиса сидела в углу и смотрела в окно. Ей было пятнадцать, и она уже все понимала, просто молчала.

Так прошло еще три дня. Леночка приходила еще два раза. Один раз с тортом. Второй раз с папкой документов. Глеб при ней становился другим — выпрямлял спину, говорил громче, шутил. А на меня смотрел так, будто я — старая мебель, которую пора вынести.

В субботу Нина Валерьевна с утра затеяла генеральную уборку. Хотя убираться было негде — я убиралась каждый день.

— Рита, — сказала она, стоя посреди кухни с тряпкой. — Надо поговорить. По-семейному.

Глеб сидел за столом, листал телефон. Алиса вышла из своей комнаты и встала в дверях.

— Давайте за ужином поговорим, — предложила свекровь. — Как семья. Все вместе.

Я кивнула. Мне было все равно. Я уже неделю жила как будто в чужой квартире. Моя сахарница так и стояла у раковины. Я перестала ее переставлять.

Вечером я сварила картошку, пожарила курицу — ту самую, которую не любил Глеб. Достала соленые огурцы. Накрыла на стол. Села на свое место у окна, которое три дня занимала Нина Валерьевна. Она поджала губы, но ничего не сказала и села напротив.

Глеб разлил всем чай. Даже Алисе. Это было странно. Обычно он наливал только себе и матери.

— Ну, — начал он и откашлялся. — Раз все собрались, я скажу. Мам, ты начни.

Нина Валерьевна выпрямилась, сложила руки на столе, как учительница.

— Рита, мы долго думали. И решили, что так дальше нельзя. Ты хорошая женщина, но… ты не нашего уровня. Ты вечно считаешь копейки, пилишь Глебушку, не развиваешься. Глебу нужна другая женщина. Рядом. Которая будет его вдохновлять, а не тянуть назад.

Я слушала и смотрела на курицу в своей тарелке. Пар поднимался вверх.

— Мы нашли такую женщину, — продолжил Глеб, и голос его стал твердым, чужим. — Леночка. Она юрист, она образованная, она знает, как вести себя с мужчиной. Она не будет спорить из-за квитанций и куска мяса. С ней можно строить будущее.

— Ты нам больше не нужна! Мы уже нашли женщину получше! — заявил он за семейным ужином, глядя мне прямо в глаза. — Так что давай по-хорошему. Квартира, конечно, твоя, бабкина, мы не претендуем. Но ты съезжай. Мы с мамой и Леной тут останемся. А ты… ну, к подружке своей Анне иди, или куда хочешь. Мы тебе даже вещи поможем собрать.

Нина Валерьевна кивнула с таким видом, будто делала мне одолжение.

— Мы же не звери, Риточка. Мы тебе время дадим. До конца недели.

Я подняла голову. Посмотрела на Глеба. На его новый телефон, который лежал рядом с тарелкой. На его рубашку, которую я гладила вчера вечером. На его маму, которая сидела в моей квартире и выгоняла меня из нее.

И я засмеялась. Тихо. Сначала тихо, потом громче.

— Что ты смеешься? — нахмурился Глеб.

— Я просто… — я вытерла глаза. — Глеб, ты серьезно? Ты в моей квартире, которую я получила от бабушки до брака с тобой, сидишь за столом, который я купила, ешь курицу, которую я купила на свою зарплату, и говоришь мне, чтобы я съехала, потому что ты нашел женщину получше?

— Ну а что? — он развел руками. — Ты сама виновата. Ты не старалась.

— Я не старалась? — я встала. Медленно. — Давай посчитаем, кто не старался. Я работаю инженером. Я получаю 78 тысяч. Ты получаешь 45, из которых 20 уходит на кредит за твою машину и 15 — на кредит за твой новый телефон для статуса. Кто платит за квартиру? Я. Кто платит за свет, за воду, за отопление? Я. Кто покупает продукты? Я. Кто стирает твои рубашки? Я. Кто гладит? Я. Кто готовит? Я. А что делаешь ты, Глеб?

Он молчал.

— Ты сидишь и ждешь, когда тебе принесут свинину. И приводишь в мой дом чужую бабу, чтобы она тебя консультировала.

— Не смей так говорить о Леночке! — взвизгнула Нина Валерьевна.

— А как говорить? — я повернулась к ней. — Нина Валерьевна, вы живете в моей квартире уже два года. Без прописки, без договора, без копейки за коммуналку. Вы едите мою еду. Вы сидите на моем стуле. И вы говорите мне, что я вам не нужна в моем же доме?

— Мы семья! — крикнула она.

— Семья — это не тогда, когда двое садятся на шею третьему и говорят, что он лишний!

И тут произошло то, чего никто не ожидал.

Дочь неожиданно встала на ноги.

Алиса стояла в дверях кухни, бледная, сжимая кулаки. Ей пятнадцать, она была маленькая, худенькая, но в этот момент она казалась выше всех.

— Хватит, — сказала она. Голос у нее дрожал, но она говорила громко. — Хватит, папа. Хватит, бабушка.

Глеб посмотрел на нее удивленно.

— Алиса, сядь. Это взрослый разговор.

— Это не взрослый разговор. Это свинство, — сказала Алиса, и я увидела, что у нее текут слезы. — Вы что делаете? Мама… мама пашет как лошадь. Она приходит с работы, а дома даже спасибо никто не скажет. Ты, папа, только и делаешь, что лежишь на диване и говоришь, что устал. А мама устала больше тебя, но она молчит и готовит тебе эту курицу, которую ты не хочешь есть!

— Алиса, не смей так с отцом!

— А как с ним сметь? — крикнула Алиса. — Он только что сказал моей маме, чтобы она ушла из своей квартиры! Из своей! Вы вообще слышите себя? Бабушка, ты же говорила, что семья — это когда все общее. Так почему общее — только мамины деньги и мамина квартира, а твоего сына машина — это только его? Почему?

Нина Валерьевна открыла рот, но ничего не сказала.

— И эта ваша Леночка, — продолжала Алиса, уже не плача, а злясь. — Она приходила, смотрела на меня как на пустое место. А папа перед ней хвост распускал. Пап, тебе не стыдно? Тебе 42 года, а ты ведешь себя как подросток. Ты думаешь, эта Леночка будет тебе готовить и стирать за 45 тысяч? Она юрист, она тебя без трусов оставит через месяц, когда поймет, что у тебя ничего нет, кроме маминой машины в кредит.

Глеб побагровел.

— Замолчи! Ты ничего не понимаешь!

— Я понимаю! Я все понимаю! Я понимаю, что мама — единственная, кто в этом доме работает по-настоящему! И я не хочу, чтобы она уходила. Если кто и должен уйти — так это вы!

Она указала пальцем на дверь.

— Вон! Вон из маминой квартиры! Оба!

В кухне повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как тикают часы на стене — мои часы, которые мне подарила бабушка.

Я смотрела на свою дочь и не узнавала ее. Моя тихая, скромная Алиса, которая всегда пряталась в комнате, когда бабушка начинала ворчать, сейчас стояла и защищала меня, как львица.

— Алиса, — тихо сказала я. — Спасибо.

— Мам, я больше не могу молчать, — прошептала она. — Я год молчала. Я видела, как ты плачешь в ванной, когда думаешь, что я не слышу. Я видела, как ты сахарницу переставляешь. Я все видела.

Я подошла к ней и обняла ее. Она уткнулась мне в плечо.

Глеб встал. Он был растерян. Он рассчитывал, что я начну плакать, просить прощения, собирать вещи. Он рассчитывал, что дочь будет на его стороне, потому что он покупал ей иногда шоколадки. А вышло наоборот.

— Рита, — сказал он уже другим голосом, тише. — Ну… ну я погорячился. Ну давай обсудим…

— Обсуждать нечего, — сказала я, не выпуская Алису из объятий. — Ты только что при своей дочери и своей матери сказал, что я вам не нужна и что вы нашли женщину получше. Ты это сказал. Слова назад не заберешь.

— Я… я был на эмоциях…

— Ты был на эмоциях, когда приводил ее сюда? Ты был на эмоциях, когда сидел с ней за моим столом и рассказывал, какая я плохая? Нет, Глеб. Ты все продумал. Ты думал, что я — удобная, тихая, никуда не денусь. Что квартиру ты у меня отожмешь, потому что я — дура, которая все прощает. А я не дура. Я инженер по автоматике. Если я бумажки переложу не так, поезда встанут. Помнишь? Так вот, я сейчас перекладываю бумажки правильно.

Я отпустила Алису и подошла к шкафу. Достала папку с документами. Ту самую, которую давно приготовила, но боялась открыть.

— Вот свидетельство о собственности. Квартира — моя. Добрачная. Вот выписка — ты здесь не прописан. Ты прописан у своей мамы. Ты здесь просто живешь, потому что я тебе разрешала. А теперь я не разрешаю. Вот тебе две недели, как ты мне дал. Собери вещи и уходи. К Леночке, к маме, куда хочешь.

— А я? — пискнула Нина Валерьевна.

— А вы, Нина Валерьевна, — я посмотрела на нее, — вы завтра утром собираете свои вещи и едете к себе домой. У вас есть свой дом. Вы два года говорили, что там холодно и одиноко. Так вот, теперь там будет тепло, потому что туда вернется хозяйка. И одиноко не будет — к вам сын приедет.

— Ты не имеешь права! — закричала она.

— Имею. Это моя квартира. И я имею право решать, кто в ней живет. И я решаю, что те, кто говорит мне «ты нам не нужна» в моем же доме — в моем доме жить не будут.

Глеб стоял и смотрел на стол. На курицу, которую никто не ел.

— Рита, а как же мы… как же семья…

— Семья — это там, где тебя ценят, — сказала Алиса громко. — А вы маму не цените. Значит, вы — не семья.

Глеб молча пошел в комнату. Начал бросать вещи в сумку. Нина Валерьевна бегала за ним, причитала, хватала его за руки.

— Сынок, ну куда? Ну давай еще поговорим!

— Мам, собирайся, — буркнул он. — Видишь, нас выгоняют.

— Мы никуда не пойдем! Это наш дом!

— Это не наш дом, мам, — вдруг сказал Глеб тихо. — Это ее дом. Она права.

Это было первое честное, что он сказал за весь вечер.

Они ушли через час. Две сумки, пакет с банками — Нина Валерьевна забрала свои соленья, которые привезла год назад. Дверь хлопнула.

В квартире стало тихо.

Мы с Алисой сидели на кухне вдвоем. Курица остыла. Чай остыл.

— Мам, — сказала Алиса. — Давай сахарницу поставим обратно в центр?

Я засмеялась и поставила свою синюю сахарницу в самый центр стола.

— А теперь давай поедим. Нормально. Вдвоем.

Мы ели курицу, и она казалась мне вкуснее любой свинины.

Через месяц Глеб позвонил. Сказал, что Леночка оказалась не юристом, а помощником юриста, и что она ушла, когда узнала, что у него нет квартиры. Сказал, что мама выгнала его через две недели, потому что он не платил за коммуналку и там тоже.

— Рит, можно я вернусь? — спросил он.

— Нет, — сказала я.

И положила трубку. Потому что иногда, чтобы дочь встала на ноги, матери надо сначала встать самой. И не дать отодвинуть свою сахарницу в угол.