ТЫ НАМ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА! МЫ УЖЕ

— ТЫ НАМ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА! МЫ УЖЕ НАШЛИ ЖЕНЩИНУ ПОЛУЧШЕ! — ЗАЯВИЛ МУЖ ЗА СЕМЕЙНЫМ УЖИНОМ. ДОЧЬ НЕОЖИДАННО ВСТАЛА НА НОГИ

Нина Валерьевна сидела на моем стуле. На том самом, у окна, где свет падал лучше всего и где я любила пить утренний кофе.

Она сидела и перебирала мои квитанции. Методично, как ревизор.

Я поставила пакет с продуктами на табуретку. Ручки впились в пальцы.

— Опять за отопление три тысячи, — сказала она, не поднимая головы. — У Тамары из 42-й две двести вышло.

— Зима, Нина Валерьевна. В Чите зимой всегда так, — ответила я, выкладывая на стол хлеб, молоко, курицу. Самую дешевую, по акции.

Свекровь брезгливо отодвинула мою сахарницу. Керамическую, с синим узором, которую мне подарила мама перед смертью. Она всегда ее отодвигала к раковине, в самый угол. Чтобы не мешалась.

— Глеб звонил. Сказал, задержится. Устал мальчик, бедный.

— Мы все устали, — сказала я.

— Ну сравнила, — она усмехнулась. — Он мужчина. Кормилец. А ты что? На своей железной дороге бумажки перекладываешь.

— Я инженер по автоматике и телемеханике, Нина Валерьевна. Если я одну бумажку не так переложу, у вас поезда встанут. И ваша Тамара из 42-й никуда не уедет.

— Ой, умная какая, — фыркнула она. — Лучше бы о муже подумала. Опять курицу взяла? Он же свинину просил. Мужчина должен мясо есть.

— Свинина 700 рублей кило. До зарплаты неделя, Нина Валерьевна. А Глеб свою зарплату на зимнюю резину для своей машины потратил.

— Машина — это для семьи! — тут же завелась она.

— Машина оформлена на Глеба, ездит на ней только Глеб, бензин покупает Глеб, когда у него есть деньги. А когда нет — покупаю я.

— Какая же ты меркантильная, Рита. Все считаешь, считаешь.

Дверь скрипнула. Вошла Алиса. Моей дочери четырнадцать, она выше меня уже на полголовы, и у нее мои глаза, когда я злюсь.

— Мам, привет. — Она посмотрела на бабушку на моем стуле. — Баб Нин, ты на мамином месте сидишь.

Нина Валерьевна расплылась в улыбке, от которой у меня сводило зубы.

— А у нас, Алисонька, в семье нет твоего-моего. У нас все общее. Правда, Рита?

Я взяла нож и начала резать хлеб. Так сильно, что доска подпрыгивала.

— Правда, — сказала я.

Щелкнул замок. Пришел Глеб. Не разуваясь, прошел на кухню.

— Чем воняет? — спросил он, даже не сказав «привет». — Мам, привет.

Он чмокнул мать в щеку. На меня — ноль внимания. Как на мебель.

— Курица, — бросил он, заглянув в пакет. — Я же просил свинину. Я мясо хочу, Рита. Я работаю.

— Твои деньги на резине, Глеб. Помнишь?

— Ты опять начинаешь? Это вложение! Ты вообще не понимаешь ни хрена в финансах! — он сел за стол, налил себе воды из графина. — Вот у Коляна жена — вот это жена. И дома уют, и жрать всегда есть что, и мужа уважает. Не то что некоторые, которые только пилят.

Алиса отложила картошку, которую я попросила почистить.

— Пап, мама тоже работает. Она сегодня до семи на депо была, у них там обрыв был.

— Алиса, не лезь, когда взрослые разговаривают, — рявкнул Глеб.

Я подошла к раковине, взяла свою сахарницу и демонстративно поставила ее в центр стола. Обратно.

Глеб посмотрел на нее, как на врага, и снова отодвинул к раковине.

— Мешает.

Я молча включила воду. Ледяную. Чтобы руки заболели и голова прояснилась.

На следующий день я пришла на работу к семи утра. В депо пахло мазутом и крепким чаем. Моя коллега Аня молча налила мне из термоса.

— Рита, ты серая какая-то. Что у тебя?

— Глеб новый айфон купил. В кредит на два года. 120 тысяч.

— А платить кто будет? — Аня даже не удивилась.

— Сначала он. Потом скажет, что у него трудности, и платить буду я. Как с микроволновкой, как с его курткой, как с его долгом за гараж.

— Рит, а ты до каких пор?

Я пожала плечами. А до каких? Квартира моя, бабушкина. Но в ней прописан Глеб, его мать имеет ключи и приходит, когда хочет. Уйти мне некуда. Снимать с Алисой — это ползарплаты.

Вечером меня ждал сюрприз. В коридоре стояли чужие сапоги. Бежевые, на шпильке, чистые, несмотря на слякоть. На кухне пахло чужими сладкими духами и жареной свининой. Свининой, на которую у меня не было денег.

За столом сидели трое: Нина Валерьевна, Глеб и молодая женщина. Лет 28, блондинка, губы, ресницы, костюмчик. Она улыбалась так, как улыбаются на собеседованиях.

— О, Рита пришла! — пропела свекровь. — А мы тут гостью принимаем. Это Леночка, дочка моей подруги Валечки. Юрист, умница.

— Здравствуйте, — сказала Леночка и протянула мне руку с маникюром. — Глеб много о вас рассказывал.

Я сняла пальто. Руки тряслись.

— И что он рассказывал?

— Что вы… — она замялась, — что у вас сложный период. Что вы устали.

Глеб сиял. Он надел свою лучшую рубашку.

— Леночка мне помогает с договором разобраться, — сказал он важно. — У меня на работе проверка, нужен грамотный юрист.

— Угу, — кивнула я. — А свинину кто купил?

— Я! — гордо сказала Нина Валерьевна. — Я купила. Для сына. Чтобы он нормально поел хоть раз. Леночка, попробуйте, я сама жарила.

Я посмотрела на Алису. Она стояла в дверях своей комнаты и смотрела на все это большими глазами. Она все понимала.

— Мам, пойдем, — тихо сказала я ей. — Нам тут места нет.

Мы ушли в ее комнату и закрыли дверь. Оттуда слышался смех. Громкий смех Глеба, хихиканье его матери и воркование Леночки.

Через час гостья ушла. Глеб зашел к нам в комнату, довольный, пахнущий ее духами.

— Ну что, видела, какие женщины бывают? — бросил он мне. — Ухоженная, спокойная, не пилит, не считает копейки. Умеет мужчину вдохновлять.

— Глеб, выйди, — сказала я. — Алисе уроки делать надо.

— А я, между прочим, в своей квартире! — он повысил голос. — В нашей квартире!

— В моей квартире, Глеб. Бабушкиной.

— Вот! Опять! Моя квартира! Ты мне всю жизнь этой квартирой тычешь! Да кому она нужна, твоя хрущевка с тараканами!

Он хлопнул дверью. Алиса посмотрела на меня.

— Мам, ты в порядке?

— В порядке, зай. Делай математику.

Но я была не в порядке. Внутри у меня что-то треснуло. Окончательно.

Суббота. Семейный ужин, как сказала Нина Валерьевна. Она пришла в 16:00 с кастрюлей борща и с Леночкой. Леночка пришла уже как к себе домой, принесла торт из магазина.

— Сегодня важный разговор, — объявила Нина Валерьевна, расставляя тарелки. Она опять села на мой стул. — Глебушка, говори.

Глеб встал. Налил себе рюмку водки. Мне не налил. Алисе налил сока.

— Короче, Рита, — начал он, не глядя на меня, а глядя на Леночку, как бы ища у нее поддержки. — Мы так больше жить не можем. Ты меня не уважаешь. Ты меня пилишь. Ты меркантильная. Ты… ты меня не вдохновляешь.

Нина Валерьевна кивала каждому слову.

— Я мужик, мне 38 лет, я в расцвете сил! Мне нужна рядом женщина, которая будет верить в меня! А не считать, сколько я на резину потратил!

— Глеб, ближе к делу, — тихо сказала Леночка, юрист.

— Да! — Глеб выпрямился. — Короче, Рита. Ты нам больше не нужна! Мы уже нашли женщину получше! Леночка переедет к нам. Она будет тут хозяйкой. А ты… ты можешь пожить у своей Аньки из депо, пока квартиру не разменяем. Или алименты будешь платить, я не знаю. Юрист скажет.

На кухне повисла тишина. Было слышно, как капает кран, который Глеб обещал починить три месяца.

Нина Валерьевна смотрела на меня с торжеством. Вот она, победа. Выгнала неугодную невестку.

Я сидела и смотрела на свою сахарницу, которую они опять задвинули к раковине. И вдруг поняла, что мне даже не больно. Мне смешно. И противно.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.

Стул скрипнул.

Алиса встала на ноги. Медленно, во весь свой рост — 172 сантиметра в 14 лет. Она встала между мной и ними.

— Что ты сказала, пап? — голос у нее дрожал, но был громким. Очень громким.

Глеб опешил.

— Алиса, сядь. Это взрослые дела.

— Нет! — крикнула она, и у нее потекли слезы. — Это не взрослые дела! Это ты маму выгоняешь из ее же квартиры! Ты в ее квартире живешь! Ты ее еду ешь! Ты… ты даже кран починить не можешь, а маму выгоняешь!

— Алиса, как ты с отцом разговариваешь! — взвизгнула Нина Валерьевна. — Это отец!

— Какой он отец?! — Алиса повернулась к бабушке. — Он мне за 14 лет ни одной книги не купил! Он мне на собрание один раз пришел и то перепутал класс! А мама… мама три работы взяла, чтобы мне на брекеты хватило! А ты ее сахарницу все время прячешь! Ненавижу вас!

Она схватила мою сахарницу с синим узором и поставила ее с грохотом прямо перед Глебом.

— Это мамина сахарница! Это мамин стол! Это мамина квартира! И если кто-то отсюда и уйдет — то это вы!

Леночка, юрист, быстро встала, взяла свою сумочку.

— Глеб, Нина Валерьевна, я, пожалуй, пойду. У вас… семейные обстоятельства. Звоните, когда разменяете.

И выскочила, забыв торт.

Глеб стоял красный, потный, с рюмкой в руке.

— Да ты… да как ты смеешь, щенок! Я тебя кормлю!

— Ты маму кормишь? — Алиса засмеялась сквозь слезы. — Ты мамины деньги жрешь! Мам, скажи им!

И тут я встала. Тоже. Медленно. Рядом с дочерью. Взяла ее за руку. Рука у нее была ледяная.

— Глеб, — сказала я тихо, но так, что слышно было каждому. — Ты прав в одном. Нам больше не нужно жить вместе. Только уйдешь отсюда ты. И твоя мама.

— Что? — он поперхнулся водкой.

— Квартира приватизирована на меня и на Алису до брака. Ты здесь прописан, но не имеешь ни метра. Я как собственник имею право тебя выписать через суд за три месяца, особенно после того, что ты сейчас устроил. Леночка-юрист тебе это подтвердит, если ты ей позвонишь.

Нина Валерьевна открыла рот.

— А ключи от моей квартиры, — я посмотрела на свекровь, — попрошу оставить на тумбочке. И больше не приходить без звонка. Никогда.

— Ты не посмеешь! — прошипел Глеб. — Я… я вещи не отдам!

— Вещи твои я уже собрала. Еще вчера. Два пакета стоят в коридоре. Твоя резина, твой айфон в кредите и твоя микроволновка. Забирай.

Я взяла Алису за руку и открыла входную дверь.

— Вон из моего дома. Оба.

Глеб хотел что-то сказать, замахнулся, но посмотрел на Алису, которая смотрела на него с такой ненавистью, с какой смотрят только подростки, и сдулся.

Они ушли. Нина Валерьевна, бормоча проклятия, Глеб — таща два пакета и поскользнувшись на лестнице.

Я закрыла дверь. На два замка. Потом пошла на кухню, взяла сахарницу с синим узором и поставила ее в самый центр стола.

Алиса подошла и обняла меня сзади.

— Мам, а мы справимся без них?

— Справимся, зай, — сказала я и впервые за год улыбнулась по-настоящему. — У нас теперь и свинина будет, и отопление по-человечески, и никто нашу сахарницу трогать не будет.

В тот же вечер я вызвала мастера и сменила замки. А утром подала заявление на развод и на алименты. И на выселение бывшего мужа.

Суд я выиграла за одно заседание. Судья, женщина лет пятидесяти, посмотрела на Глеба, на его айфон в кредите и на справку о моей зарплате, и все поняла без слов.