НУ, НЕДОЛГО КАТЬКЕ ЗДЕСЬ ЖИТЬ

— НУ, НЕДОЛГО КАТЬКЕ ЗДЕСЬ ЖИТЬ ОСТАЛОСЬ

Тряпка застыла у меня в руке. Вода капала с нее на плитку балкона — кап… кап… кап. Так громко, будто кто-то включил микрофон прямо у ведра.

Я мыла пол на балконе. Спряталась за шторой специально — хотела домыть этот проклятый угол, где Соня вечно рассыпает пластилин. Штора у меня плотная, льняная, в мелкий цветочек. Я ее сама шила три года назад, когда мы только переехали.

А в гостиной свекровь уже разливала чай. Я слышала, как звякнули чашки. Пришли тетя Люба и Нина Петровна. Тамара Ивановна их позвала «на чай по случаю дня рождения внучки», хотя Соне исполнилось пять еще неделю назад и мы уже отметили в садике с тортом с феями.

— Тамара Ивановна, вы о чем это? — переспросила тетя Люба, размешивая сахар. Ложка звякала о чашку.

— А туда и денется, — с огромным удовольствием произнесла Тамара Ивановна. Я прямо увидела, как она поджала губы, как она любит. — Дима мне вчера звонил. Говорит, мам, устал я. Задумываюсь.

Я перестала дышать. Тряпка в руке стала тяжелой, как кирпич.

— О разводе задумывается? — ахнула Нина Петровна шепотом, но таким шепотом, который слышно в соседнем подъезде.

— А то о чем же, — свекровь вздохнула. — Три года женаты, а толку? То ей ремонт сделай, то ей море подавай, то у нее, видите ли, творческий кризис. Молодая, здоровая кобыла, а сидит дома, рассказики свои пишет в интернете за копейки. 15 тысяч получает и считает себя писательницей.

Мои щеки загорелись. 15 тысяч я получала три года назад, когда только начинала. Сейчас я получала 70-80, иногда 100, на фрилансе, ведя три блога. Но я не хвасталась. Зачем? Чтобы мне сказали: «А, ну раз ты такая богатая, сама и плати за все»?

— Ну, разведутся — дело житейское, — рассудительно сказала тетя Люба.

— А квартира-то на кого? — тут же деловито вклинилась Нина Петровна. Я слышала, как она придвинула стул ближе.

— А вот в этом и соль! — Тамара Ивановна понизила голос, но я, вжавшись в угол балкона, слышала каждое слово, как будто она стояла у меня над ухом. — Квартира мамина была, моей мамы, царствие небесное. Она ее на Диму завещала. Но пока я жива — я тут хозяйка. Я так решила. И если Дима разведется — Катьке здесь делать нечего. Пусть к своей матери едет, у той однушка в Южном. Места хватит.

— А ребенок как же? — спросила тетя Люба.

— А что ребенок? Ребенок — Димин, он его видеть будет. Я не изверг. Но Катьке тут — не жить. Я это твердо решила. Хватит, три года она мне на шею села. Готовит через раз, убирается кое-как, а гонору-то, гонору! Недолго ей тут осталось, я вам точно говорю.

Недолго жить осталось.

Эта фраза ударила меня в солнечное сплетение. Не «жить в этой квартире», а просто «жить осталось». На секунду мне стало по-настоящему жутко, до мурашек. Я помотала головой, отгоняя дурную мысль.

Тряпка выскользнула из рук и с громким шлепком упала на кафель.

В гостиной все замолчали.

— Тише вы, — прошипела Тамара Ивановна. — Кажется, Катька дома.

— Так она ж на кухне вроде гремела, — прошептала Нина Петровна.

— Пойду гляну.

Я вскочила, схватила швабру и начала яростно тереть уже чистый пол. Штора качнулась. Свекровь заглянула на балкон. Лицо у нее было спокойное, благостное.

— Ты чего тут так долго возишься? — спросила она.

— Полы мою, — ответила я, не поднимая глаз. Голос не дрогнул, хотя внутри все дрожало. — Соня тут мелками все изрисовала.

— А-а, — протянула она и ушла.

Я села на маленькую скамеечку и сидела так минут десять, глядя на мыльную воду. За окном кричали дети, лаяла собака, ехала машина. Обычная жизнь. А у меня внутри все замерзло в один ком.

Вечером я забрала Соню из садика. Она выбежала с рисунком — три человечка держатся за руки под огромным желтым солнцем.

— Это мы, мама! Это ты, это папа, это я!

Я обняла ее так крепко, что она пискнула.

— Мам, ты чего?

— Ничего, зайка, просто соскучилась.

Дома я покормила Соню, уложила спать и стала ждать Диму. Он пришел в девять, уставший, в робе с завода. Он работал инженером-технологом, часто задерживался.

— Есть что поесть? — бросил он с порога, чмокнув меня в макушку.

— Дима, — я поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой. — Ты маме вчера звонил?

— Звонил. А что?

— Что ты ей сказал?

Дима нахмурился, потер глаза.

— Да ничего особенного. Что начальник достал, проект горит, задолбался в край. А что за допрос?

Я села напротив. Руки сложила в замок, чтобы не тряслись.

— Я сегодня была на балконе, мыла пол. За шторой. А твоя мама в гостиной с тетей Любой и Ниной Петровной чай пила. И рассказывала, что ты от брака устал и о разводе думаешь. И что недолго мне тут жить осталось.

Дима замер. Вилка зависла в воздухе.

— Что за бред? — сказал он. — Я ей про работу говорил, про начальника, а не про тебя! Она что, совсем уже…

Он отложил вилку, встал и начал ходить по кухне.

— Кать, клянусь, я ни слова про развод не говорил. Ни полслова. Это она сама придумала. Она так всегда делает. Слышит одно, а рассказывает другое, как ей выгодно.

— А про квартиру? — спросила я тихо. — Что квартира по завещанию на тебя, но распоряжается она, и что меня с Соней выставит?

Дима остановился.

— Квартира моя. По документам. Бабушка мне ее завещала, я в наследство вступил два года назад. Мы же вместе к нотариусу ездили, ты забыла? У мамы даже прописки здесь нет. Она у себя прописана, в своей двушке. Какое распоряжается?

— Вот и я не поняла, какое, — сказала я. — Но соседкам она это уже рассказала.

Дима сжал кулаки.

— Значит, завтра поговорим. Вместе. Хватит. Я устал от этого ее лезет везде.

На следующий день, в субботу, Тамара Ивановна пришла, как всегда, без звонка, открыв дверь своим ключом. Дима специально взял отгул.

— О, вы дома? — сказала она, заходя с пакетом пирожков. — А я Соне пирожков напекла.

— Мама, сядь, — сказал Дима жестко. — Разговор есть.

Тамара Ивановна насторожилась. Села за стол, сложила руки.

— Что случилось? Соня заболела?

— Соня в порядке, — сказала я. — Она у соседки играет. Разговор про вчерашний чай.

Свекровь побледнела.

— Какой чай?

— Тот самый, где ты рассказывала, что Дима от меня устал и что недолго Катьке здесь жить осталось, — сказала я спокойно, глядя ей прямо в глаза.

— Я… я такого не говорила! — она вскочила. — Это ты подслушивала! Стояла за шторой и подслушивала, как крыса!

— Я мыла полы в своей квартире, Тамара Ивановна, — ответила я так же спокойно. — На своем балконе. За своей шторой. Я имею право мыть полы, где хочу и когда хочу. А вы имеете право обсуждать развод моего мужа у меня в гостиной, когда я дома?

— В твоей квартире?! — взвизгнула она. — Это квартира моего сына! Моя мать ее своим горбом заработала!

— Ваша мать завещала ее Диме, — перебил Дима. — И я вступил в наследство. Квартира моя, мам. Не твоя. И не тебе решать, кто тут будет жить, а кто нет.

— Дима, ты что, из-за этой… — она посмотрела на меня с ненавистью, — на мать родную…

— Я из-за своей жены и своей дочери на мать родную, — сказал Дима, и голос у него дрогнул. — Потому что ты уже три года лезешь в нашу семью. Ты Сонин день рождения отмечаешь с соседками, а не с Соней. Ты Кате говоришь, что она плохо готовит, хотя сама ни разу ей не помогла. Ты всем рассказываешь, что Катя не работает, хотя она зарабатывает больше, чем ты на пенсии.

Тамара Ивановна заплакала. Громко, с завываниями, как она всегда плакала, когда чувствовала, что теряет контроль.

Раньше Дима бы бросился ее утешать. Раньше я бы начала извиняться. Но сегодня мы сидели и смотрели.

Она поплакала пять минут, поняла, что не действует, встала, схватила пакет.

— Ноги моей здесь больше не будет! — крикнула она и хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась побелка.

Стало тихо. Так тихо, что было слышно, как тикают часы.

— Мам, а бабушка ушла? — Соня выглянула из комнаты.

— Бабушка ушла, зайка, — сказал Дима и взял ее на руки. — Но мы с мамой теперь с тобой в парк пойдем. Хочешь на карусели?

— Хочу!

Через неделю Тамара Ивановна позвонила. Сначала Диме, потом мне. Сказала, что погорячилась, что «не так поняли», что «я же как лучше хотела». Мы ее простили, но с условиями.

Дима забрал у нее ключи. Сказал: «Мама, теперь ты гость. А гости звонят заранее».

А я в тот же день пошла и поменяла штору на балконе. Сняла плотную льняную в цветочек, за которой пряталась три года, и повесила легкие белые жалюзи. Светлые, прозрачные, которые ничего не скрывают.

А еще через месяц я подписала договор с издательством на 300 тысяч за книгу рассказов. Мои «рассказики за копейки» вдруг стали стоить дорого.

Когда я показала договор Диме, он засмеялся:

— Ну что, Катька, недолго тебе тут жить осталось?

— Долго, — ответила я. — Очень долго. И только с теми, кого я сама хочу видеть в своем доме.

Теперь, когда Дима задерживается на работе, он звонит и говорит: «Кать, ты не выгнала еще меня? А то мама говорит, что мне недолго тут жить осталось». И мы смеемся.

А тряпку я выкинула. Купила швабру с отжимом. Чтобы руки больше не мерзли в ледяной воде.