Почему я должна ухаживать за твоим

Getting your Trinity Audio player ready...

—  отцом? А не твоя мать, не ты и не твоя сестра? — никто ещё не знал, что сделает жена*

Инга открыла дверь в 19:32. Сумки резали пальцы, ноги гудели после целого дня за ноутом — закрыла крупный заказ, получила деньги, заскочила в магазин. Настроение было почти хорошим.

Пока не увидела в прихожей чужие ботинки. Огромные, растоптанные, в засохшей грязи.

Она медленно поставила пакеты на пол. Прошла в комнату.

На их диване, под их клетчатым пледом, лежал Николай Петрович. Свёкор. Левая рука безвольно свесилась, лицо перекошено, на тумбочке — целая аптека.

Сергей сидел на кухне и спокойно доедал бутерброд с колбасой.

— Серёж, что это? — спросила Инга, стоя в проёме.

— Отца привёз, — он даже не поднял глаз. — Инсульт. Лёгкий, говорят. Выписали, сказали нужен уход. Не на улице же ему.

— Когда?

— Сегодня днём. Кристина помогла привезти.

Инга села напротив. Она не кричала. Она пыталась понять.

— Серёж, а почему ты мне не позвонил? Не предупредил? Это же наш дом. Мы же вдвоём тут живём.

— А что бы изменилось? — пожал плечами муж. — Всё равно бы привёз. Это мой отец. Логично, что он будет тут. Аптека рядом, поликлиника рядом. И ты всё равно дома часто бываешь.

Вот это слово — « логично » — царапнуло сильнее всего.

— Логично, это когда вдвоём решают, — тихо сказала Инга. — А не ставят перед фактом.

— Инга, ну не начинай. Отец болеет. Я думал, ты поймёшь, ты же у меня добрая.

Она молча встала, разобрала продукты, зашла к Николаю Петровичу, поправила подушку, дала воды. Старик попытался что-то сказать, вышло только « спа…си… »

— Отдыхайте, Николай Петрович, — прошептала она. — Всё будет хорошо.

Она ещё верила в это. Первый вечер верила.

А на второй день к ним пришла « комиссия ».

Валентина Ивановна — бывшая жена Николая Петровича, мать Сергея. Кристина — его младшая сестра, с наращёнными ресницами и вечным маникюром. И Тамара Петровна — родная сестра Николая Петровича, женщина-глыба с голосом судьи.

Они сели на кухне, как на заседании, и сразу взяли чайник, чашки, печенье — как у себя дома.

Инга поставила чай и надеялась — сейчас обсудят график. Кто когда приходит, кто покупает лекарства, кто возит к врачу.

— Инга, мы тут посовещались, — начала Валентина, размешивая сахар. — Коле нужен круглосуточный уход. Кормить с ложки, лекарства по часам, памперсы, массаж.

— Да, я понимаю. Давайте составим график, — кивнула Инга. — Я могу, например, понедельник, среду, пятницу до обеда. А вы?

Кристина фыркнула.

— Какой график? Ты же дома сидишь. У тебя свободный график. Тебе проще.

— Я не сижу дома. Я работаю из дома, — ровно ответила Инга. — У меня клиенты, дедлайны. Я фрилансер, но это не значит, что я свободна.

— Ой, ну у меня ребёнок! — закатила глаза Кристина. — Мне вообще некогда.

— У твоего ребёнка школа до двух часов. И ему восемь лет, — спокойно заметила Инга.

— Ты моих детей считаешь? — взвилась Кристина. — Серьёзно?

Валентина подняла руку.

— Девочки, тихо. Инга, ты пойми. Коля — отец Серёжи. Серёжа — твой муж. Значит, он теперь и твой отец тоже. Твоя обязанность.

— Тоже, — подчеркнула Инга. — Тоже, а не только моя.

Тут вступила Тамара, сестра свёкра.

— А кто ещё-то? Я? У меня спина, я еле хожу. Валя? У неё давление 200. Кристина с ребёнком. Кто должен? Ты — молодая, здоровая, дома.

— Тамара Петровна, вы — его родная сестра, — Инга посмотрела ей прямо в глаза. — Валентина Ивановна — его жена, пусть и бывшая, но 30 лет прожили. Кристина — его родная дочь. Сергей — его родной сын. Я — невестка. Последняя в цепочке. Почему первые четверо не могут, а последняя — должна?

На кухне стало тихо. Только чайник щёлкнул.

— Потому что ты жена, — отрезала Валентина. — И живёшь в его доме. Вот и ухаживай. Это по-женски.

— Это не аргумент.

— Это жизнь, девочка. Не спорь со старшими.

Инга посмотрела на Сергея. Он стоял в дверях, ковырял ногтем косяк и молчал. Весь этот шабаш он слышал. И ни слова в её защиту.

— Серёж? — обратилась она к нему. — Ты что думаешь? Ты мне хоть что-то скажешь?

Сергей поднял глаза.

— А что тут думать? Мама права. Ты же всё равно дома. Тебе что, трудно?

В этот момент внутри у Инги что-то щёлкнуло. Не сломалось. А включилось.

Она встала, взяла свою чашку, вылила чай в раковину и сказала очень тихо и очень чётко:

— Почему я должна ухаживать за твоим отцом? А не твоя мать, не ты и не твоя сестра? Объясните мне, пожалуйста.

— Ты совсем совесть потеряла? — ахнула Валентина.

— Нет. Я её нашла, — ответила Инга. — И знаете, что я сделаю?

Никто не знал, что она сделает. Даже Сергей.

*ПРОДОЛЖЕНИЕ*

Она не кричала. Не собирала чемодан. Не хлопала дверью. Она сделала то, чего от неё не ожидал никто.

Она села обратно за стол, достала телефон, открыла заметки и сказала:

— Хорошо. Давайте по-взрослому. Раз уж вы все тут, давайте фиксировать.

Все переглянулись.

— Что фиксировать?

— Обязанности. Раз я — сиделка, то давайте оформим это как работу. Я же не рабыня, я человек. Итак, уход за лежачим больным — это 8 часов в день минимум. Кормление, гигиена, лекарства, уборка за ним, стирка. На рынке такая сиделка стоит от 70 тысяч в месяц. Плюс ночные дежурства — ещё 40 тысяч. Итого 110 тысяч. Кто из вас готов мне платить?

— Ты с ума сошла? — вскочила Кристина. — Ты с семьи деньги требуешь?

— Я требую справедливости, — спокойно ответила Инга. — Вы хотите, чтобы я бросила работу, которая меня кормит, и бесплатно обслуживала вашего родственника. А вы при этом будете жить своей жизнью. Это называется эксплуатация. Так сколько вы готовы платить? Мама Валя? Тамара Петровна?

— Да ты… да ты меркантильная! — закричала Валентина. — Серёжа, ты слышишь, на ком ты женился?

Сергей наконец ожил:

— Инга, ты что несёшь? Это же мой отец! Какие деньги?

— Твой отец. Вот именно — твой. А не мой, — Инга повернулась к нему. — Серёж, ты привёз больного человека в наш дом, не спросив меня. Ты решил, что я буду за ним ухаживать, не спросив меня. Ты привёл сюда всю свою семью, чтобы они меня додавили. И ты молчал. Ты знаешь, как это называется? Это называется предательство. Маленькое, бытовое предательство.

Она встала.

— Я не буду за ним ухаживать бесплатно. И за деньги — тоже не буду. Потому что я не давала на это согласия. Я помогала бы, если бы меня попросили по-человечески. Если бы мы сели вдвоём и решили — да, давай заберём папу, я возьму на себя утро, ты — вечер, мама — выходные. Но вы решили без меня. Значит, и без меня будете разгребать.

Она взяла сумку.

— Куда ты? — растерялся Сергей.

— На три дня к подруге. У неё как раз квартира пустая. А вы тут побудете. Вчетвером. Подежурите. Покормите. Памперсы поменяете. Узнаете, каково это — « просто дома посидеть ». Ключи от квартиры папы у меня есть? Нет? Так вот, Николай Петрович, у него же своя двушка есть. Пустая стоит. Почему он не там? А потому что там надо ухаживать, а тут есть бесплатная невестка. Правильно?

Николай Петрович в комнате всё слышал. Он лежал и плакал. Тихо. Слезы текли по его парализованной щеке.

Инга зашла к нему, села рядом, взяла за здоровую руку.

— Николай Петрович, простите меня. Я не на вас злюсь. Вы ни в чём не виноваты. Но я не позволю, чтобы вашей болезнью прикрывали чужую лень. Вы — прекрасный человек, я это знаю. И вы заслуживаете, чтобы за вами ухаживали родные дети, а не чужая уставшая женщина, которую заставили.

Старик сжал её руку. И прошептал одно слово, чётко:

— Прости.

Инга ушла. На три дня. Телефон выключила.

Что было в эти три дня в квартире — отдельная история. Валентина продержалась 4 часа, потом у неё « подскочило давление » и она уехала. Тамара — 2 часа, у неё « спина ». Кристина посидела до вечера, снимала сториз, как она « ухаживает за дедушкой », а потом вызвала Сергею такси и уехала к ребёнку, у которого « уроки ».

Остался один Сергей. Один, с лежачим отцом, которого надо было покормить с ложки, помыть, поменять бельё, дать 7 таблеток по часам.

К ночи первого дня он уже выл. На второй день он звонил Инге 48 раз. На третий — сидел на кухне, обхватив голову, и не знал, что делать. Он понял. Впервые за 10 лет брака он понял, сколько делает Инга дома, даже когда « просто сидит ».

На четвёртый день Инга вернулась. Дома было накурено, воняло, на кухне — гора немытой посуды. Сергей — с красными глазами, небритый.

— Ты вернулась, — прошептал он.

— Вернулась. Как папа?

— Плохо. Я… я не справляюсь, Инга.

— Я знаю, — кивнула она. — Потому что это адский труд. Ты это понял?

— Понял.

Инга зашла к Николаю Петровичу, помыла его, переодела, покормила, дала лекарства. Спокойно, без упрёков.

Потом вышла к Сергею и сказала план, который продумала за эти три дня у подруги.

— Слушай меня внимательно, Серёжа. Я готова помогать. Но на моих условиях. Иначе я ухожу. Насовсем. Без истерик.

— Говори.

— Первое. Папа переезжает обратно в свою квартиру. Там ему спокойнее, там его вещи, его стены. Это помогает выздоравливать. Второе. Мы нанимаем профессиональную сиделку на день. Я нашла женщину, 50 лет, медсестра бывшая, берёт 2 тысячи в день. Это 60 тысяч в месяц. Третье. Эти 60 тысяч мы делим на четверых: ты, твоя мама, твоя сестра и твоя тётка. По 15 тысяч с каждого. Я тоже вношу — своим временем. Я буду приезжать к нему три раза в неделю по вечерам, делать массаж, который мне врач показал, и привозить еду. Четвёртое. Ты каждую субботу ночуешь у отца. Сам. Без меня. Пятое. Если кто-то отказывается платить — мы продаём его гараж. Он всё равно стоит без дела, а деньги пойдут на его уход.

Сергей слушал, открыв рот.

— А если мама откажется?

— Тогда я иду в опеку и в соцзащиту. И говорю, что родные дети отказываются ухаживать за инвалидом. И его заберут в государственный пансионат. Поверь, твоей маме это понравится меньше, чем 15 тысяч.

Сергей помолчал и вдруг обнял её. Впервые за долгое время — крепко, как раньше.

— Инга, прости меня. Я был идиотом. Я думал, ты… ну, ты же женщина, ты должна…

— Я никому ничего не должна, Серёж. Кроме себя. И кроме тех, кого люблю по своей воле, а не по принуждению. Запомни это.

Так и сделали.

Валентина орала неделю, что её пенсия 18 тысяч и она не может 15 отдавать. Инга нашла распечатку — у Валентины две квартиры сдаются посуточно. Пришлось платить. Кристина тоже орала, но когда Инга при ней набрала номер опеки, сразу перевела деньги.

Сиделку наняли. Хорошую женщину, Любу. Николай Петрович ожил. В своей квартире, в тишине, с профессиональным уходом, он начал потихоньку восстанавливаться. Через два месяца он уже сам держал ложку. Через четыре — ходил с ходунками.

Инга приезжала к нему, как и обещала, три раза в неделю. Не как сиделка, а как гостья. Привозила пироги, они вместе смотрели новости, он рассказывал ей про молодость. Полюбил её больше, чем родную дочь. Однажды сказал:

— Инга, если бы у меня была такая дочь, я бы не заболел.

А Сергей? Сергей изменился. Он стал приходить домой вовремя. Стал мыть посуду. Стал спрашивать: « Тебе помочь? » А самое главное — он перестал молчать, когда его родня пыталась сесть Инге на шею.

Через полгода Николай Петрович встал. Пришёл к ним домой сам, с палочкой, с тортом. Постоял в прихожей, где когда-то лежал, и сказал Сергею:

— Сынок, жену такую береги. Вторую такую не найдёшь. Я свою не уберёг, всю жизнь жалею.

А потом повернулся к Инге и поклонился. В пояс. До самого пола.

— Спасибо, дочка, — сказал он. — Что не дала им меня на тебя повесить. И что не бросила всё равно.

Инга плакала тогда. Впервые за всю эту историю — от радости.

Мораль этой истории проста: доброта — это не когда ты позволяешь вытирать об себя ноги. Доброта — это когда ты помогаешь, но не даёшь себя сожрать.

И иногда, чтобы спасти семью, надо сначала хлопнуть дверью и уйти на три дня. Чтобы те, кто привык ездить на твоей шее, наконец-то попробовали пройтись своими ногами.

А Сергей с Ингой до сих пор вместе. Только теперь, прежде чем привести кого-то домой, Сергей спрашивает: « Инга, а можно? » И это маленькое « можно » спасло их брак лучше, чем все психологи мира.