В гости пришёл ты, — напомнил Игорь брату

— В гости пришёл ты, — напомнил Игорь брату. — Вероника старалась, ты её оскорбил. ВОН отсюда!

Вероника выключила музыку за три километра до поворота, чтобы просто послушать, как шуршит гравий под колёсами. День вышел длинный и честный: две группы, сто восемьдесят ступеней вниз, потом столько же вверх, фонарь, каска и восемь человек, которые визжали от восторга у ржавой гермодвери. Спина гудела, ладони пахли металлом и старым бетоном. Она была довольна собой до последней клеточки.

Впереди показалась крыша дома, светлая, с новым коньком, и большие яблони, которые они с Артёмом три года подрезали как умели. Двадцать соток — это когда газонокосилка становится членом семьи. Вероника улыбнулась и сбросила скорость.

У ворот стояла чужая машина. Старая, серая, с помятым задним крылом и наклейкой на стекле. Вероника узнала её сразу и вздохнула — не зло, скорее так, как вздыхают перед незапланированным марафоном.

— Ну здравствуйте, гости дорогие, — сказала она вслух себе. — Предупредить, конечно, было выше человеческих сил.

Она загнала свою машину под навес, вытащила рюкзак, каску, связку фонарей. На крыльцо вышел Артём — в футболке, с полотенцем на плече, и по его лицу было видно всё: и «прости», и «я сам в шоке».

— Привет, красавица, — он забрал у неё рюкзак. — У нас пополнение. Кирилл с Миланой.

— Я заметила по транспортному средству, — Вероника чмокнула его в щёку. — Дай мне полчаса. Мне нужен душ, потому что от меня пахнет канализацией, пылью и веком прошлым.

— Иди. Я продукты купил, всё в холодильнике.

В прихожей стояли двое. Кирилл — в футболке-поло, руки в карманах, взгляд хозяйский, будто он тут прописан лет двадцать. Его жена Милана — с телефоном в руке, в блузке, которая явно ехала сюда не для дачных подвигов.

— Привет, — Вероника кивнула обоим. — Простите, я вся в пыли, обниматься не буду. Полчаса — и я снова человек.

Милана поморщилась и демонстративно отступила на шаг.

— Ой… а от тебя правда помоями тянет. Извини, но это невозможно.

Артём напрягся.

— Это профессиональное, — сказал он спокойно. — Она сегодня водила людей по бомбоубежищу. Или по старой станции. Вероник, что было-то?

— Убежище, — отозвалась она из коридора. — Три уровня, вода на нижнем. Романтика.

Кирилл хмыкнул и растянулся в улыбке.

— Слушай, ну жена у тебя как крыса — в каждую нору залезет. В любую дырку.

Артём промолчал. Молчание вышло тяжёлое, как та самая гермодверь.

Вероника вышла через двадцать минут в домашнем костюме, с мокрыми волосами, свежая и злая ровно настолько, чтобы это было полезно. Она достала доску, нож и открыла холодильник.

— Артём! — крикнула она. — Что готовим? Тут мясо, перец, лук и почему-то четыре банки оливок.

— Оливки — это Милана попросила, — виновато отозвался муж, появляясь в дверях. — Давай я нарежу.

— Иди к брату и его жене. Ты хозяин, развлекай. Я справлюсь одна, мне так спокойнее.

— Точно?

— Абсолютно. Иди-иди. И не смотри на меня глазами человека, который ждёт бури.

Артём ушёл. Вероника включила духовку, застучала ножом, и дом сразу стал её домом: тёплым, живым, со звуком, который она любила. За окном темнело, яблони превращались в чёрные фигуры, и это было хорошо.

Через пару минут в дверях нарисовался Кирилл. Он оперся плечом о косяк и лениво оглядел кухню.

— Ну что, крыса, скоро жрать?

Вероника не подняла головы. Нож продолжал стучать ровно, как метроном.

— Крысолов, — сказала она мягко, — иди к своей крысе. У вас в паре, я так понимаю, распределение ролей уже сложилось.

Кирилл покраснел пятнами и открыл было рот. Слов не нашлось. Он развернулся и ушёл, громче обычного впечатав пятку в пол.

…Полёт нормальный, — сказала Вероника мясу.

Она нарезала мясо крупными кусками, как любил Артём, бросила на раскаленную сковороду. Зашипело. Запахло домом, ужином, нормальной жизнью. Она напевала себе под нос что-то из старого рока, и руки делали все сами.

Милана появилась без стука. Вошла и села на табуретку, поджав ноги, будто боялась испачкать пол.

— Слушай, Вероник, — начала она тем тоном, каким говорят с официантками, — а у вас тут всегда так… ну, просто? Я имею в виду, дом вроде большой, а ремонта такого, знаете, нет. И посуда разная.

Вероника продолжала резать перец.

— Посуда разная, потому что мы ее бьем иногда. Живем тут.

— Нет, я просто… Кирилл говорил, что вы вроде как деньги-то зарабатываете. Артём на вахте, ты этими… экскурсиями. А выглядите…

— Как крысы, которые по норам лазают? — подсказала Вероника, не оборачиваясь.

Милана вспыхнула.

— Я такого не говорила!

— Твой муж сказал. Дважды. Этого достаточно.

— Ой, да ладно тебе, это же шутка! У Кирилла такой юмор! Он всех так…

— Меня так не надо, — Вероника наконец повернулась. Посмотрела прямо. — Я после смены. Я устала. Я готовлю ужин на четверых, хотя меня никто не предупредил, что будут гости. Я буду очень признательна, если шутки про крыс останутся при вашем муже. Договорились?

Милана поджала губы.

— Какие вы все обидчивые…

— Нет. Мы не обидчивые. Мы просто не любим, когда в нашем доме нас же и оскорбляют. Это странная прихоть, согласна.

Милана встала и вышла, громко цокая каблуками по деревянному полу. Каблуки на даче — это был отдельный диагноз.

В гостиной было слышно, как Кирилл что-то громко рассказывает, как смеется Артём — натянуто, неискренне. Вероника выключила плиту, поставила мясо в духовку и вышла к ним с большой миской салата.

Стол уже был накрыт — Артём постарался. Четыре тарелки, те самые разные, четыре вилки, хлеб, те самые четыре банки оливок, открытые все сразу.

— О, хозяйка! — Кирилл хлопнул в ладоши. — Ну наконец-то! А то мы тут с голоду помираем. Давайте, крыса, неси свое…

Он не успел договорить.

Артём встал.

Вероника видела, как у мужа побелели костяшки пальцев. Артём был человеком спокойным, даже слишком. Вахтовик, привыкший терпеть, молчать, сглаживать. Но сейчас у него на лице было такое выражение, какое она видела только один раз — когда соседский алабай порвал их кота.

— Рот закрой, — сказал Артём тихо.

Кирилл опешил.

— Что?

— Я сказал, закрой рот. Ты в гости пришел, — напомнил Игорь брату. — Вероника старалась, ты её оскорбил. ВОН отсюда!

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как тикает старый будильник на стене.

Милана ахнула.

— Артём, ты что? Это же твой брат!

— Это мой брат, который назвал мою жену крысой в моем доме. Два раза. После того, как его жена сказала, что от нее помоями тянет. В моем доме, Милана. В доме, который мы с Вероникой три года строили своими руками.

Кирилл медленно встал. Он был выше Артёма, шире в плечах. Он привык, что младший брат всегда уступает.

— Ты из-за бабы на брата кидаешься? — прошипел он. — Из-за этой… которая по подвалам шарится? Да ты посмотри на нее! Она же…

— Что она? — Артём сделал шаг вперед. — Что она? Она работает. Она людей водит, она им историю показывает. Она зарабатывает, между прочим, больше тебя на твоей перепродаже битых тачек. Она — моя жена. И если ты еще раз откроешь рот в ее сторону…

— Да пошел ты! — Кирилл схватил со стола куртку. — Пошли, Милан. Нам тут не рады. Крысятник тут, а не дом.

Милана вскочила, схватила сумочку, опрокинув при этом бокал с водой. Вода разлилась по столу, потекла на пол.

— Ой, извините, — бросила она, даже не попытавшись вытереть.

— Я вытру, — сказала Вероника спокойно и пошла за тряпкой.

Кирилл уже стоял у двери.

— Ты пожалеешь, понял? Маме все расскажу, как ты нас выгнал! Она тебе устроит!

— Расскажи, — кивнул Артём. — Только расскажи и то, как ты мою жену крысой назвал. Полную версию, ладно? Чтобы мама знала, за что я вас выгнал.

Дверь хлопнула. Старая серая машина взревела, буксанула по гравию и вылетела за ворота, обдав яблони пылью.

Артём стоял посреди гостиной, сжимая и разжимая кулаки. Вероника молча вытирала лужу. Потом подошла к нему и обняла со спины.

— Спасибо, — сказала она тихо ему в лопатку.

— Прости, — сказал он. — Я должен был сразу. Как только он первый раз сказал. Я… я растерялся. Это же Кирилл. Старший брат. Он всегда так… шутил.

— Это не шутка, Артём. Это хамство. И ты сегодня это понял. Это главное.

Он повернулся к ней, уткнулся лбом в ее мокрые волосы.

— Пахнешь шампунем. А не помоями.

— Слава богу, — засмеялась Вероника. — А то я уже начала комплексовать.

Они поужинали вдвоем. То самое мясо, салат, оливки — все четыре банки, раз уж открыты. Включили свет на веранде, открыли окно, и ночные мотыльки бились о стекло. Было тихо и очень спокойно.

Телефон Артёма завибрировал. Мама. Конечно, мама.

Артём посмотрел на Веронику. Та кивнула — отвечай, на громкой.

— Да, мам.

— Артём! Что случилось?! Мне Кирилл позвонил, сказал, что ты их выгнал! Среди ночи! Что вы с Вероникой совсем зазнались! Что у вас дом — не дом, а сарай, и вы там…

— Мам, стоп, — перебил Артём. — Ты хочешь мою версию послушать?

— А что тут слушать! Кирилл — старший! Он приехал мириться! А вы…

— Мам, он приехал без предупреждения. Зашел в дом, где моя жена только что пришла с работы, уставшая, грязная, и назвал ее крысой, которая в каждую нору лезет. Потом его жена сказала, что от нее воняет помоями. Потом он зашел на кухню, где она готовила на всех ужин, и сказал — ну что, крыса, скоро жрать? Это — мириться приехал? Ты так мириться приезжаешь?

На том конце замолчали.

— Он… он так сказал? — голос мамы стал тише.

— Так. Слово в слово. При Веронике, при мне. И я его выгнал. Потому что это мой дом и моя жена. И я больше не позволю никому в моем доме оскорблять мою жену. Ни брату, ни тебе, мам. Никому.

Тишина длилась долго. Слышно было, как мама дышит в трубку.

— Вероника там? — спросила она наконец.

— Тут, — сказала Вероника.

— Вероника, прости… я не знала… Кирилл сказал, что вы его обозвали…

— Мы не обзывали, Валентина Игоревна, — сказала Вероника спокойно. — Мы попросили не называть меня крысой. Дважды. Он не понял.

— Ох, детки… — мама вздохнула. — Кирилл всегда такой был… язык без костей. А ты, Артём, чего молчал-то раньше? Чего терпел?

— Потому что думал, что семья — это терпеть, — сказал Артём. — А сегодня понял — семья — это защищать. Свою семью. Вот Веронику.

Мама помолчала еще.

— Ладно. Я Кириллу позвоню. Выговорю. А вы… вы приезжайте в воскресенье, я пирогов напеку. С мясом, как ты любишь, Артёмка. И с капустой, как Вероника.

— Приедем, — сказал Артём и посмотрел на жену. — Если Вероника не на смене.

— Не на смене, — улыбнулась Вероника. — У меня в воскресенье выходной. Я даже помоями пахнуть не буду. Обещаю.

Мама рассмеялась и повесила трубку.

Артём отложил телефон, обнял жену крепко-крепко.

— Слушай, — сказал он, — а давай завтра никуда не поедем? Поваляемся? Я газон покошу, ты в гамаке полежишь?

— Давай, — кивнула Вероника. — Только сначала — в душ. Вдвоем. А то от меня все-таки немного пахнет веком прошлым. Романтикой.

— Обожаю этот запах, — прошептал Артём ей на ухо.

За окном шуршал гравий под колесами редких машин, яблони стояли черными силуэтами, а в доме было тепло, пахло мясом, оливками и домом, в котором больше никто никого не назовет крысой.

Потому что в гости пришел ты, а хозяйка здесь — Вероника. И она старалась. И ее надо уважать.

А Кирилл с Миланой больше без звонка не приезжали. А когда приезжали со звонком, Кирилл молчал. Долго молчал. А потом научился говорить — привет, Вероника, как дела на работе? Как твои бомбоубежища?

И Вероника отвечала — отлично. Вчера сто восемьдесят ступеней вниз, сто восемьдесят вверх. Хочешь со мной? Там как раз крысы водятся. Тебе компания будет.

И Кирилл впервые за много лет смеялся не над ней, а вместе с ней.