Ты же клятву давала, обязана помогать,

Ты же клятву давала, обязана помогать, — заявила свекровь. — А потом я случайно услышала, кому она отписала квартиру и приняла решение
— Полиночка, у меня давление двести сорок на сто двадцать! — трубка рыдала голосом свекрови. — Диспетчер велела перемерить и вызвать снова, если не снизится, — а мне помощь нужна сейчас! Бери свой чемоданчик и приезжай, ты же медсестра, ты клятву Гиппократа давала!

Я посмотрела на будильник: половина седьмого утра, суббота. Единственный выходной на этой неделе. Рядом сопел Олег — родного сына мамин звонок не разбудил даже на громкой связи. Будить я его не стала: маме нужна была не забота, а медсестра.

— Гиппократа врачи дают, Раиса Павловна. Медсёстры — Флоренс Найтингейл. И в той клятве ничего нет про субботние вызовы к тонометру. Каптоприл под язык положили?
— Какой каптоприл! Химия твоя мне не поможет! Мне нужен рядом родной человек!

Родной человек — это я. Жена её сына и по совместительству персональная служба спасения Раисы Павловны. Круглосуточно, без праздников, без доплаты за вредность.

Через сорок минут я сидела в её двушке на Гончарова и смотрела на тонометр. Сто тридцать один на восемьдесят четыре, пульс семьдесят два. С такими цифрами не скорую вызывают, а в отряд космонавтов записываются.

— Неправильно меряешь, — свекровь глядела на экран с разочарованием ребёнка, которому вместо велосипеда подарили носки. — В поликлинике у меня всегда выше. Ну, раз уж приехала — там посуда с вечера осталась. И полы в зале протри, у меня спина.

— Спина или давление? Определитесь, я по разным профилям работаю.

— По каким профилям! Семья — это тебе не профили!

О том, что семья — это не профили, не тарифы и не график сменности, я слушала третий год. Ровно с того дня, как Раиса Павловна ушла с работы и обнаружила у себя букет заболеваний, несовместимых с мытьём собственной посуды.

Гипертония у неё действительно была — вторая степень, как у половины страны после шестидесяти.

Я молча встала, пошла на кухню, вымыла ту самую посуду с вечера. Две тарелки и чашка. Потом взяла швабру и протерла зал. Не потому что должна. А потому что если не протру — она позвонит Олегу, и он будет весь день ходить виноватый, а вечером скажет мне: « Ну маме тяжело одной, ну что тебе стоит ».

Мне стоило. Мне стоило выходного, сна, спины, которая после трех суток в отделении тоже, между прочим, болела. Но я терпела. Потому что Олег хороший. Просто маменькин сынок в терминальной стадии.

Так прошло еще полчаса. Раиса Павловна ожила, села на диване, включила телевизор и начала рассказывать, как соседка Люська с третьего этажа совсем за матерью не смотрит, а вот я — золото.

Я кивала, собирая свой чемоданчик. Тонометр, фонендоскоп, глюкометр — я всегда брала его к ней, потому что она любила, когда я « как врач ».

— Ой, Поль, а ты слышала, я завещание написала? — вдруг сказала она как бы между делом, не отрываясь от сериала.

Я замерла.

— Нет. Не слышала.

— Ну а что тянуть? Возраст уже. Надо все по-человечески сделать. Сходила к нотариусу на прошлой неделе. Все оформила.

У меня внутри что-то неприятно кольнуло. Не из-за квартиры. Мы с Олегом на нее никогда не претендовали, у нас своя однушка в ипотеке. А из-за тона. Так говорят, когда хотят, чтобы ты спросила: « А кому? »

— И правильно сделали, — сказала я сухо. — Порядок должен быть.

— Ну да, — она сделала вид, что смутилась. — Я вот все Олежке хотела отписать, но… — она вздохнула. — Но вы же молодые, у вас ипотека, вы еще купите. А вот Леночке… Леночке нужнее. Она одна с ребенком, ей тяжело. Я ей и отписала. Двушку. Пусть хоть у дитятки жилье будет.

Леночка — это ее племянница из Твери. Которую Раиса Павловна видела два раза в жизни. Последний раз — когда Леночке было шесть лет. Зато Леночка звонила ей каждую неделю и говорила: « Тетя Рая, вы святая ».

Олег об этом завещании не знал. Я была уверена.

Я ничего не сказала. Просто застегнула чемоданчик.

— Понятно, — сказала я. — Ну, Леночке нужнее. Логично.

— Ты не обиделась? — она посмотрела на меня с надеждой, что я обиделась и сейчас устрою скандал, и она сможет всем рассказать, какая у нее корыстная невестка.

— Нет. Что вы. Это ваша квартира. Кому хотите, тому и оставляйте.

— Ну и слава богу, — она перекрестилась. — А то я переживала, что ты скажешь: клятву давала, обязана помогать, а сама на квартиру заришься. Как некоторые.

Она даже не поняла, что только что сказала.

Я дошла до двери.

— Раиса Павловна, а давление ваше я в журнал запишу: 131 на 84. И скорую вы больше по этому поводу не вызывайте, ладно? А то у них тоже суббота.

— Ой, да что ты понимаешь! У меня ночью опять подскочит! Ты же медсестра, ты обязана!

И вот тут у меня щелкнуло.

Обязана. Я обязана. Три года я была обязана. Приезжать по первому звонку, мыть полы с давлением 131 на 84, слушать про то, что семья — это не профили, терпеть, что мой муж спит, пока его мать вызывает его жену как такси.

А квартира — Леночке. Которой нужнее. Леночке, которая ни разу не мыла ей посуду.

Я пришла домой. Олег уже проснулся, сидел на кухне, пил кофе.

— Как мама? — спросил он виновато.

— Живее всех живых. 131 на 84. И завещание написала на Леночку из Твери.

Олег подавился кофе.

— Какое завещание?!

— Такое. Двушку на Гончарова. Сказала, нам не нужно, у нас ипотека есть.

Олег замолчал. Он очень любил маму, но он тоже три года платил ипотеку и мечтал, что когда-нибудь мамина квартира поможет нам закрыть долг, и мы наконец родим ребенка не в однушке, где детская кроватка встанет только на балконе.

— Она не имела права… не посоветовавшись…

— Имела, — сказала я. — Это ее квартира. Имеет полное право. Как и я имею полное право больше не быть ее бесплатной сиделкой.

— Поль, ну ты чего…

— Ничего. С этого дня, Олег, я к твоей маме езжу только в двух случаях: если у нее реальный экстренный случай — скорая, больница, я как медсестра рядом. И если она мне заплатит как сиделке. По тарифу. 300 рублей в час — уборка, 500 — уколы, 1000 — ночное дежурство. Как всем. Я узнавала. Раз я « обязана помогать, потому что клятву давала », то пусть будет как по клятве — по прейскуранту платных медуслуг.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Я три года работала у нее бесплатно. Потому что семья. Оказалось, семья — это не ко мне. Семья — это Леночка. Вот пусть Леночка и моет ей полы из Твери.

Олег хотел что-то сказать, но не стал. Потому что в глубине души он понимал, что я права.

На следующий день суббота закончилась, началось воскресенье. В 6:15 утра звонок.

— Полиночка! У меня 190 на 100! Я умираю!

Я взяла трубку, посмотрела на определитель, включила диктофон — привычка медсестры.

— Раиса Павловна, доброе утро. Вызывайте скорую, 103. Если давление подтвердится — они приедут. Если нет — я могу приехать как платная медсестра. Час — 500 рублей, выезд в выходной — 1000 сверху. Вам как, наличными или переводом?

Тишина в трубке. Потом:

— Что ты такое говоришь?! Я же твоя свекровь!

— А вы же квартиру Леночке отписали. Я не обижаюсь, я просто теперь тоже по-родственному. Рыночные отношения.

— Олег! Дай Олега!

Я дала Олега. Он, сонный, слушал, как мама кричит, что я с ума сошла и требую денег с умирающей.

— Мам, ну… Полька права, ну вызови скорую, — пробормотал он.

Скорая приехала. Давление 135 на 82. Фельдшер посмотрел на Раису Павловну и сказал: « Женщина, вы нам ложные вызовы не делайте, у нас люди с инфарктами лежат ». И уехал.

После этого звонки не прекратились, но стали реже. Раз в неделю. И каждый раз один и тот же спектакль:

— Полина, у меня ноги отнялись!

— Раиса Павловна, вызывайте скорую. Или платный выезд — 1500.

Она бросала трубку.

Через месяц случилось то, ради чего все это было. Олег поехал к ней сам, без меня, отвез продукты. Вернулся злой.

— Мама сказала, что ты ее бросила умирать из-за квартиры. Что ты корыстная. Что она теперь всем соседкам рассказывает, какая у нее невестка.

— Пусть рассказывает, — сказала я. — А ты что сказал?

— Я сказал, что если она отписала квартиру Леночке, то пусть Леночка и приезжает ставить ей уколы и мерить давление. А я больше не могу разрываться. И что у меня жена тоже человек, у которой один выходной.

Я обняла его. Впервые за три года он защитил меня, а не маму.

А еще через две недели позвонила Леночка. Сама. Нашла мой номер.

— Полина? Здравствуйте, это Лена, племянница Раисы Павловны. Мне тетя Рая позвонила, сказала, что вы требуете с нее денег за помощь… И что из-за завещания…

— Лена, — перебила я. — Вы в курсе, что тетя Рая вам квартиру отписала?

— Ну… да… она сказала… но это же когда еще будет…

— А вы в курсе, что у тети Раи гипертония второй степени, ей 68, она живет одна, и ей нужна помощь хотя бы раз в неделю — полы помыть, в магазин сходить, давление померить? Вы готовы ездить из Твери раз в неделю?

Тишина.

— Ну… я же работаю… у меня ребенок…

— Вот именно. А я три года ездила бесплатно. Теперь не езжу. Потому что квартира — вам, а обязанности — мне? Так не бывает, Лена. Либо так, либо так. Хотите квартиру — берите и обязанности. Нет — пусть тетя Рая перепишет завещание на того, кто за ней ухаживает.

Лена повесила трубку.

А еще через три дня позвонила сама Раиса Павловна. Не в шесть утра. В три дня. Спокойным голосом.

— Полина… ты можешь приехать? Мне… мне правда плохо. Голова кружится. И… я упала в ванной. Не могу встать. Дверь не заперта.

Я не стала спрашивать про деньги. Я схватила чемоданчик и поехала. Потому что я медсестра. И потому что клятва Флоренс Найтингейл — это не про квартиру. Это про человека, который упал в ванной.

Она действительно упала. Поскользнулась на коврике. Лежала на кафеле, бледная, с разбитой губой. Давление 168 на 95 — уже реально высокое, от стресса и боли. Я помогла ей встать, обработала губу, дала каптоприл, вызвала сына.

Олег приехал через 15 минут. Мы вместе ее подняли, уложили.

Она лежала и плакала. Впервые по-настоящему.

— Простите меня, — сказала она мне. — Я дура старая. Я думала… если я квартиру Ленке отпишу, она ко мне ездить будет… звонить будет… а она… она только про квартиру спрашивает… когда… а вы… вы хоть и ругались, а приехали…

Я молчала.

— Я завтра пойду к нотариусу, — сказала она. — Перепишу. На Олежку. На вас. Только… не бросайте меня, а? Я боюсь одна…

Я посмотрела на Олега. Он посмотрел на меня.

— Раиса Павловна, — сказала я. — Квартира нам не нужна такой ценой. Переписывайте не на нас. Переписывайте на себя и живите долго. А мы будем приезжать. Но не потому что обязаны. А потому что вы — мама Олега. И если вы попросите по-человечески, а не потому что « ты клятву давала », мы приедем. Бесплатно. Как семья.

Она кивнула и заплакала еще сильнее.

Завещание она все-таки переписала. Через неделю. На Олега. Но с условием — с правом пожизненного проживания. И с припиской от руки, которую нотариус позволил: « Прошу прощения у Полины за давление 240 ».

Мы теперь ездим к ней по субботам. Вместе. Олег моет посуду, я меряю давление — уже настоящее, а не придуманное. 140 на 85, стабильно. Она больше не вызывает скорую по субботам. Она печет нам пирожки и больше не говорит про клятву.

А Леночка из Твери перестала звонить сразу после того, как узнала, что завещание переписали.

Странно, да?

Всё остальное появлялось и исчезало строго по расписанию: сердце прихватывало перед генеральной уборкой, ноги отнимались накануне дачного сезона, а мигрень накрывала ровно в те дни, когда её сын заикался, что неплохо бы маме самой сходить в поликлинику. Продолжение в комментарии