Твоей семьи здесь больше нет»: Маргарита не
*«Твоей семьи здесь больше нет»: Маргарита не знала, что отец успел всё исправить*
— В моем доме ты — прислуга, — заявила Маргарита, брезгливо отодвигая от себя чашку. — Хочешь жить под этой крышей — будь добра выполнять свои обязанности безупречно. Перемой полы в гостиной. Вечером у меня гости.
Елена вытерла руки кухонным полотенцем и спокойно посмотрела на свою ровесницу, которая два года назад стала второй женой ее отца. Елене было сорок восемь, и в ее темных волосах уже пробивалась седина. В глазах стояла тихая, глубокая печаль: Михаила Андреевича не стало чуть больше месяца назад, и дом все еще не мог привыкнуть к тишине без него.
Этот особняк с большим яблоневым садом и дубовой библиотекой был домом ее детства. Здесь пахло мамиными пирогами с корицей и старой бумагой из отцовских книг. Здесь мама учила ее читать, а отец по вечерам читал ей сказки вслух в той самой библиотеке. После смерти первой жены Михаил Андреевич долго не мог прийти в себя, он будто постарел на десять лет за один год, пока однажды не встретил на благотворительном вечере яркую, эффектную, моложавую Маргариту. Дочь не возражала против этого брака. Она видела, как отец снова начал улыбаться, и хотела, чтобы он был счастлив, пусть даже и с этой женщиной.
После свадьбы новая жена очень быстро навела свои порядки. Она постепенно, под разными предлогами, вытеснила из дома всех старых друзей Михаила Андреевича, назвав их скучными. Вместо них дом заполнила ее шумная, громкая компания — подруги с ботоксом, молодые мужчины с сомнительными бизнесами, люди, которые громко смеялись и много пили. Когда Михаил Андреевич тяжело заболел, Елена бросила все — свою работу, свою квартиру в другом городе — и переехала к отцу, чтобы ухаживать за ним. Она сидела у его кровати ночами, давала лекарства, читала ему. А Маргарита в это время собирала чемодан на очередной курорт, объясняя, что она — натура тонкая и совершенно не выносит запаха лекарств и вида страданий.
После похорон вдова мгновенно почувствовала себя полновластной и единственной хозяйкой. Она тут же переселила Елену из ее старой комнаты в маленькую, бывшую детскую на втором этаже, рядом с кладовкой, и терпела ее в доме только в качестве бесплатной рабочей силы.
— Гостиная вымыта еще утром, меню на вечер согласовано, продукты уже доставили, — спокойно ответила Елена на ее приказ.
— Ты тон сбавь! — вспыхнула Маргарита. — Скажи спасибо, что я вообще пустила тебя в этот дом! Я тебе комнату для прислуги выделила, а ты еще и дерзишь!
Елена не стала спорить. Она просто молча отвернулась к раковине. Ее спокойствие, ее тишина раздражали мачеху гораздо сильнее, чем если бы она начала плакать или кричать. Но Маргарита не знала главного. Она не знала о последних долгих разговорах Михаила Андреевича с дочерью в те ночи, когда он уже не мог спать от боли. И она не знала о нескольких тихих визитах в дом старого нотариуса Виктора Павловича, друга семьи.
Вечером дом наполнился чужим смехом, резким запахом духов и звоном бокалов. Маргарита надела вызывающее черное бархатное платье с огромным декольте и фамильное бриллиантовое колье Соколовых, которое принадлежало еще матери Елены. Своей подруге Жанне она громко, так чтобы все слышали, рассказала:
— А это… ну, вы помните, дочка Миши от первого брака. Я ее приютила из жалости. Такая неустроенная, бедняжка. Зато убирает неплохо, надо отдать должное.
Гости, ее подруги, снисходительно и пошло захихикали, глядя на Елену, которая в простом темном платье расставляла на стол тяжелое фамильное серебро.
Елена расставляла приборы и вспоминала. Вспоминала, как отец задыхался в своей спальне наверху, как пытался позвать жену, а та в это время внизу примеряла новые туфли перед зеркалом и громко говорила по телефону с подругой. И как он потом, ночью, когда Маргарита уехала, шептал дочери, с трудом выговаривая слова: «Прости меня, Леночка. Я был слепым дураком. Я привел чужого человека в наш дом. Но я все исправлю. Я все успел исправить. Потерпи, дочка».
На приказ Маргариты «принеси шампанское!» Елена вышла с серебряным ведерком со льдом и с абсолютным достоинством, как будто она хозяйка, а не слуга, наполнила всем бокалы. Один пожилой гость, старый партнер отца, вдруг посмотрел на нее внимательно и тихо сказал:
— Господи, а глаза-то у вас… вылитые Михаила Андреевича. Тот же взгляд.
После этого ужина, который длился до полуночи, остались горы грязных тарелок, липкие пятна от вина на скатерти и густой сигарный дым, висевший в воздухе. Маргарита, уже пьяная, потребовала:
— Чтобы к утру все блестело! И к девяти утра подай мне в спальню омлет с трюфельным маслом и свежевыжатый апельсиновый сок! И не забудь — завтра в десять чтение завещания. Наконец-то все это закончится.
Она радостно, не скрывая, сообщила подругам о своих планах:
— Я наконец-то получу все счета, переделаю этот склеп под нормальный дом и первым делом уничтожу эту дурацкую библиотеку! Сколько пыли! Устрою там спа-зону с массажным столом.
— Там книги нескольких поколений нашей семьи, — тихо напомнила Елена.
— Твоей семьи здесь больше нет! — отрезала Маргарита с торжествующей улыбкой. — Запомни это. Спокойной ночи, прислуга.
До трех часов ночи Елена одна приводила дом в порядок. Она отмывала полы, которые сама же вымыла утром, чистила серебро, проветривала комнаты. А наутро, вместо заказанного омлета с трюфелем, она надела свое строгое темно-синее платье, в котором ходила на работу, и приготовила себе на кухне простой чай и тост с маслом. Омлет она готовить не стала.
Ровно в десять пятнадцать в ворота въехала знакомая машина. Приехал Виктор Павлович с большим кожаным портфелем. Старый, интеллигентный, в очках.
Они прошли в библиотеку — в ту самую, которую Маргарита собиралась уничтожить. Маргарита спустилась вниз только в десять тридцать, возмущенная тем, что ей не принесли завтрак в постель. Но увидев нотариуса, она мгновенно изменилась в лице и изобразила убитую горем, скорбящую вдову. Она прошла и села в кресло ее мужа, во главе большого дубового стола, как будто уже хозяйка.
Виктор Павлович не спеша открыл портфель, надел очки и начал читать. Сначала шли формальности — пожертвования в церковь, небольшие выплаты старым помощникам по дому, садовнику. А потом он перешел к главному.
Михаил Андреевич подписал это завещание за две недели до смерти, находясь в абсолютно ясном уме и твердой памяти, в присутствии двух свидетелей и врача. Это было важно.
После перечисления всего имущества — этого дома с участком и яблоневым садом, всех банковских вкладов, всех акций, всех ценных бумаг и коллекции картин — нотариус сделал паузу и произнес:
— Все вышеперечисленное имущество, движимое и недвижимое, без исключения, я завещаю своей единственной дочери — Соколовой Елене Михайловне.
В библиотеке повисла мертвая тишина.
Маргарита сначала покраснела, потом покрылась пятнами. Она вскочила с кресла мужа.
— Что?! Что за бред?! Это ошибка! Это подделка! Я — законная жена! Я — наследница! Мы были женаты!
Виктор Павлович спокойно посмотрел на нее поверх очков.
— Михаил Андреевич не забыл и о вас, Маргарита Сергеевна. Он помнил о законе.
И он зачитал второй пункт.
Вдове, Маргарите Сергеевне, назначается пожизненная ежемесячная рента в размере… — он назвал сумму. Сумма была вполне приличной, достаточной для скромной, но безбедной жизни, для съема хорошей квартиры и даже путешествий. — Управлять фондом, из которого будет выплачиваться рента, будет моя дочь Елена. Это было условие завещателя.
— Что?! — закричала Маргарита. — Она будет мне платить?! Эта?!
— И второе условие завещания, — продолжил нотариус, не обращая внимания на ее крик. — При любой попытке оспорить данное завещание в суде, рента аннулируется полностью и пожизненно. Вы не получите ничего.
А еще было и третье условие, самое главное.
— Маргарита Сергеевна обязана освободить данный дом и вывезти свои личные вещи в течение двадцати четырех часов с момента оглашения завещания.
— Куда я пойду?! — завизжала она. — А мебель?! А мои вещи?!
— Мебель, ковры, посуда, библиотека, картины — все принадлежит дому, а значит, теперь Елене Михайловне, — уточнил нотариус. — Вы можете забрать только свою личную одежду, купленную до брака, свои добрачные украшения и личные вещи. Драгоценности, подаренные вам Михаилом Андреевичем и внесенные в семейную опись, включая бриллиантовое колье, которое сейчас на вас, остаются частью семейного наследства Соколовых.
Маргарита медленно повернулась к Елене. Теперь в ее глазах не было презрения. Там был ужас, смешанный с дикой, животной ненавистью.
— Ты… ты все знала! — прошипела она. — Ты знала все это время! Ты подавала мне кофе, мыла мои полы и ждала, когда сможешь выкинуть меня на улицу! Ты — змея! Ты все подстроила!
Елена медленно поднялась со стула. Она была ниже Маргариты, но в этот момент казалась выше.
— Вы сами решили увидеть во мне прислугу, Маргарита, — тихо, но очень четко сказала она. — Я просто не стала с вами спорить. Это вы назвали меня прислугой в моем собственном доме. Этот дом был моей семьей задолго до вашего появления. В этих книгах, в этих яблонях за окном, в каждой доске пола живет память о моих родителях, о тех, кого вы так хотели стереть и забыть.
Она подошла к двери библиотеки и открыла ее.
— Садовник уже принес вам коробки. Он поможет вынести их к воротам. Утром в доме сменят замки. Двадцать четыре часа, Маргарита Сергеевна. Время пошло.
Маргарита хотела закричать, хотела броситься на нее, устроить скандал, как она привыкла. Но встретив абсолютно непреклонный, холодный и спокойный взгляд новой хозяйки этого дома, она осеклась. Она поняла, что кричать бесполезно.
Она выбежала из библиотеки. Ее каблуки неровно и жалко застучали по старой дубовой лестнице, которую она так хотела выкинуть.
За окном как раз закончился дождь, который лил всю неделю. Первый яркий солнечный луч пробил тучи и осветил мокрые яблони в саду. Виктор Павлович подошел к Елене и по-отечески положил руку ей на плечо.
— Твой отец очень гордился бы тобой, Леночка. Ты все выдержала правильно.
Дом будто вздохнул после долгих лет тяжести и чужого присутствия. Впервые за два года здесь стало по-настоящему тихо и чисто. Здесь снова будут печь пироги с корицей по маминому рецепту, здесь будут беречь старые книги и здесь будут встречать только настоящих друзей, без фальшивых улыбок и разговоров.
Елена стояла у большого окна в библиотеке, смотрела на свой сад и знала — она наконец-то вернулась домой. И больше никто и никогда не назовет ее здесь прислугой.
