Денежка с привкусом ремонта
Вот переписанная первая часть истории:
— Слышала я, вам денежка прилетела, — свекровь с порога потребовала всю сумму на ремонт.
— Фаина, открывай. Я не на чай, я по делу.
Я ещё ключ не успела повернуть, а уже поняла: день будет с характером.
На площадке пахло пылью, мандаринами и чьим-то супом с лавровым листом. Зинаида Петровна стояла у двери так уверенно, будто это не я здесь жила двадцать два года, а она просто на минуту выходила и теперь вернулась принимать квартиру обратно.
В одной руке пакет, в другой перчатки. Губы поджаты. Взгляд хозяйственный.
Не сердитый даже, а такой, от которого у людей сами собой открываются шкафы, серванты и, если не уследишь, кошельки.
— Слышала я, вам денежка прилетела. Давай сразу без кругов. Всю сумму отдайте мне на ремонт.
Я молча открыла дверь шире.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна.
Она вошла, как входит человек, у которого не просьба, а обход территории.
— День у меня будет хороший, если вы не начнёте делать вид, что ничего не понимаете.
Из комнаты выглянул Аркадий, в майке и с лицом человека, который уже всё услышал, но ещё надеется, что это разговор из соседней квартиры.
— Мам, ты с утра?
— А когда мне ещё приходить, если к вечеру у вас и деньги прячутся, и совесть? Я, между прочим, не на себя прошу. У меня стены сыплются.
— У вас? — спросила я.
— А у кого же ещё? У Папы Римского?
Вот за это я и ценила Зинаиду Петровну. Если ей нужен был чужой рубль, она подавала дело так, будто спасала не себя, а культурное наследие страны.
На кухне чайник ещё не закипел, а она уже сидела за столом, сняв платок и сложив его рядом с сахарницей. Это была её особая манера. Человек устраивался основательно, чтобы и разговор шёл основательно.
На подоконнике стояла банка с пуговицами, за окном шуршал редкий мартовский снег, а на плите пахло вчерашней жареной картошкой.
Самый обычный день. Только с денежным привкусом.
Я поставила чайник.
— Откуда вы слышали?
— Господи, Фаина, ну не на Луне же вы живёте. Аркадию на карту пришли деньги, вот я и слышала.
Аркадий неловко кашлянул.
— Не пришли, а перевели.
— Не морочь мне голову словами. Деньги они и есть деньги. Мне сейчас ремонт нужен. Срочно.
Чайник загудел.
Я обернулась к мужу.
— Аркадий, ты маме сказал?
Он посмотрел в окно, будто там срочно показывали ответ.
— Ну… сказал, что премию дали.
— Премию? — оживилась Зинаида Петровна. — Это ты ещё скромно называешь. Такая сумма нынче не каждый день бывает.
И вот тут мне стало по-настоящему любопытно.
Сумму мы никому не называли. Ни дочери, ни соседке с восьмого этажа, которая знала все новости раньше почтальона, ни даже двоюродной сестре Аркадия, любительнице семейной бухгалтерии.
Мы собирались менять окна и проводку. Просто жить хотелось без того цирка, когда включаешь чайник, а в коридоре подмигивает люстра, как женщина на танцах в 1987 году.
Я поставила перед свекровью чашку.
— И какая же, интересно, сумма?
Она взяла чай уверенно.
— Ну не придирайся. Мне Люба сказала, что там прилично.
Аркадий нахмурился.
— Какая Люба?
— Обыкновенная. Из конторы.
Она произнесла это и сразу опустила глаза в чашку. Будто сказала пустяк. А я давно заметила: когда человек делает вид, что сказал пустяк, значит, там и сидит главное.
— Из какой конторы? — спросила я.
— Да из ремонтной. Где сметы делают. Я уже узнала. Всё посчитали. Если по уму делать, то надо сразу всё брать и делать разом. Ванную, кухню, коридор. А то вы сейчас по копейке растянете, потом ещё скажете, что дорого.
— Вы уже и посчитали? — я села напротив.
— Конечно. Я что, по-вашему, пришла бы просто так? Я человек серьёзный.
Это была чистая правда. Просто серьёзность у Зинаиды Петровны всегда шла впереди фактов.
Аркадий сел боком к столу.
— Мам, а на чьё имя смета?
Ложка тихо звякнула о блюдце.
— Ну какая разница?
— Большая, — сказала я. — Я всем верю с бумагой.
— Вот как? Значит, мне без бумаги уже нельзя?…
