Я не сразу поняла, что именно услышала

Я не сразу поняла, что именно услышала. Слова были простыми, почти будничными, но в них содержалось что-то такое, от чего весь мой маленький, с трудом построенный мир словно накренился.

— Ты обещал, что на этот раз не станешь втягивать в это посторонних, — произнес незнакомый мужской голос. — Особенно женщину, которая ничего о тебе не знает.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались на краю дверного косяка.

Дэвид ответил не сразу. Я знала его молчание всего несколько дней, но уже успела привыкнуть к тому, что оно у него бывало разным. Иногда он молчал, потому что любовался морем. Иногда — потому что подбирал слова, желая рассказать очередную историю как можно точнее. А иногда его взгляд становился отстраненным, словно он прислушивался к голосу из комнаты, в которую никому другому не разрешалось входить.

Сейчас наступила именно такая тишина.

— Она здесь ни при чем, — наконец сказал он. — Я не собирался…

— Не собирался что? — перебил незнакомец. — Привязаться? Рассказать ей половину правды? Убедить себя, что несколько красивых вечеров могут исправить то, что ты делаешь уже много лет?

Последние слова прозвучали негромко. Именно поэтому они напугали меня сильнее крика.

Я отступила на полшага. Под подошвой хрустнул мелкий камешек.

За дверью воцарилось молчание.

— Кто там? — спросил Дэвид.

Я могла уйти. Могла вернуться в ресторан, сесть за столик, попросить счет и уехать в гостиницу, сохранив хотя бы видимость достоинства. В шестьдесят семь лет я прекрасно знала, как выглядит человек, который делает вид, что ничего не заметил. Я прожила достаточно долго, чтобы научиться улыбаться тогда, когда хотелось плакать, и менять тему разговора, когда вопрос касался чего-то болезненного.

Но в этот раз я устала быть женщиной, которая предпочитает не знать.

— Это я, — произнесла я.

Мой голос прозвучал неожиданно спокойно.

Дверь распахнулась.

Дэвид стоял передо мной, и я впервые увидела его не таким, каким привыкла видеть за последние дни. Исчезла мягкая улыбка, разгладились привычные складки вокруг глаз, а в выражении лица появилось что-то почти мальчишеское — растерянность человека, которого застали за поступком, объяснение которому он еще не придумал.

За его спиной находился мужчина лет пятидесяти пяти. Высокий, худой, с серебристыми волосами и усталым лицом. На нем была темная рубашка с расстегнутым воротником. В руках он держал телефон, но смотрел не на экран, а на меня.

— Маргарет… — начал Дэвид.

Я никогда не говорила ему, что мне нравится, когда меня называют по имени. И никогда не говорила, что терпеть не могу, когда люди произносят его с такой осторожностью, будто оно принадлежит человеку, которого уже нет в живых.

— Кто этот человек? — спросила я.

Дэвид перевел взгляд на незнакомца.

— Это мой сын.

Я посмотрела на мужчину внимательнее.

— Ваш сын?

— Томас, — представился он, протягивая руку.

Я не приняла ее.

Не потому, что хотела его оскорбить. Просто в ту минуту мне казалось, что любое движение, любое вежливое слово способно незаметно вернуть меня в привычную роль женщины, которая сглаживает чужие неудобства за собственный счет.

— Ваш отец говорил, что у него нет детей, — сказала я.

Томас опустил руку.

Дэвид закрыл глаза на секунду.

— Я говорил, что у нас сложные отношения.

— Нет, Дэвид. Ты говорил, что после смерти жены у тебя никого не осталось. Что ты один. Что тебе больше некого навещать, кроме старых друзей, которых жизнь разбросала по разным городам.

— Я знаю.

— Тогда объясни мне, почему твой сын считает, что ты втягиваешь меня в какую-то историю.

Дэвид посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего прежде не замечала: не страх потерять меня, а страх быть увиденным без своих тщательно подобранных слов.

— Давай вернемся в ресторан, — тихо предложил он. — Я все объясню.

— Нет. Здесь.

Он слегка кивнул.

Томас отвернулся к каменной стене внутреннего дворика. На мгновение мне показалось, что он хочет оставить нас наедине, но он остался. Его присутствие было похоже на закрытую книгу, которую положили на стол перед человеком, не умеющим читать.

— Я не собирался причинять тебе боль, — начал Дэвид.

Я невольно усмехнулась.

— Странно. Именно это обычно говорят люди, которые уже успели причинить ее.

Он вздрогнул. Не от моих слов, как мне показалось, а от того, что они прозвучали знакомо.

— Ты права.

Я ждала продолжения.

Но Дэвид не торопился. Он провел ладонью по лицу, словно пытался стереть усталость, накопленную не за сегодняшний вечер, а за многие годы. Затем достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги.

— Я должен был показать тебе это раньше.

Он протянул мне лист.

Это была фотография.

На ней Дэвид стоял рядом с женщиной лет шестидесяти. У нее были светлые волосы, собранные на затылке, и удивительно серьезный взгляд. Она держала под руку Дэвида, а он смотрел на нее с той нежностью, которую я так хорошо запомнила по нашим прогулкам.

На обратной стороне фотографии была написана дата. Семь месяцев назад.

Я перевернула снимок еще раз, будто надеялась обнаружить на нем что-то, что изменило бы смысл увиденного.

— Кто она?

— Эвелин. Моя жена.

Я подняла голову.

— Твоя жена умерла?

— Да.

— Когда?

— Три года назад.

— Тогда почему фотография сделана семь месяцев назад?

Дэвид посмотрел на снимок в моих руках.

— Потому что это фотография, которую я напечатал семь месяцев назад. Сам снимок старый.

Объяснение было правдоподобным. Именно это и раздражало меня сильнее всего. Даже ложь, если она хорошо подготовлена, способна на несколько секунд выглядеть как правда.

— А что ты собирался показать мне раньше?

Он помедлил.

— Письмо.

— От кого?

— От Эвелин.

Томас резко повернулся к нам.

— Папа, хватит.

В его голосе впервые прозвучало не раздражение, а что-то похожее на мольбу.

Дэвид не посмотрел на сына.

— Она оставила мне несколько писем перед смертью. Последнее я так и не смог прочитать до конца.

— И какое отношение к этому имею я? — спросила я.

Он опустил глаза.

— Когда я встретил тебя, мне показалось, что я снова могу жить. Не просто существовать. Просыпаться утром и ждать чего-то, кроме очередного дня. Я начал рассказывать тебе о себе так, как хотел бы видеть свою жизнь сейчас. И постепенно перестал замечать, где заканчивается правда и начинается то, что я придумал.

Эти слова должны были вызвать во мне сочувствие. Возможно, еще несколько часов назад так и произошло бы.

Но сейчас я думала о другом.

О том, как внимательно он слушал меня, когда я рассказывала о своем муже. О том, как однажды взял меня за руку, когда мы стояли на набережной, и сказал, что одиночество не исчезает после смерти близкого человека — оно просто учится пользоваться твоим голосом.

Тогда я поверила, что он понимает меня.

Теперь я не знала, слышал ли он меня вообще или лишь искал в моих рассказах подтверждение собственным мыслям.

— Ты использовал мои воспоминания, чтобы спрятаться от своих, — произнесла я.

— Нет. Я…

— Не надо. Я не хочу, чтобы ты объяснял мне, что чувствовал. Я хочу понять, что ты сделал.

Дэвид замолчал.

И впервые за все время нашего знакомства мне стало совершенно ясно: он умел говорить о боли гораздо лучше, чем отвечать за собственные поступки.

Я вернула ему фотографию.

— Я ухожу.

Он не попытался меня остановить.

Только произнес:

— Маргарет, пожалуйста. Ты не знаешь всей истории.

— Возможно. Но я знаю достаточно, чтобы сегодня не продолжать этот разговор.

Я повернулась и пошла по коридору.

На кухне пахло поджаренным чесноком, горячим маслом и лимонной цедрой. Повара переговаривались, звякали тарелки, кто-то негромко смеялся. В нескольких метрах от меня продолжался обычный вечер, в котором люди заказывали ужин, выбирали десерт и обсуждали завтрашние планы.

Меня поразило, насколько равнодушным оставался мир к тому, что внутри меня только что что-то оборвалось.

Когда я вернулась в зал, официант подошел ко мне с обеспокоенным выражением лица.

— С мадам все в порядке?

Я посмотрела на него.

— Вы давно знаете мистера Беннетта?

Мужчина замялся.

— Несколько лет. Он иногда приезжал сюда с женой.

— С Эвелин?

— Да. Простите, я думал, вы знаете.

Он произнес это так искренне, что я не смогла на него рассердиться.

— А он часто приезжал сюда один?

Официант задумался.

— В последнее время — да. Но в прошлом году он приезжал с женщиной. Я не уверен, что это была его родственница. Они почти не разговаривали. Кажется, он кого-то ждал.

— Кого?

Официант покачал головой.

— Не знаю. Но в тот вечер он оставил конверт на столе и попросил меня сохранить его до следующего приезда.

Я медленно вдохнула.

— Конверт?

— Да. Он до сих пор у управляющего. Если хотите, я могу спросить, остался ли он.

Я должна была отказаться.

В тот вечер я уже получила достаточно сведений, чтобы понять: человек, которому я доверилась, оказался не тем, за кого себя выдавал. Я могла забрать пальто, выйти на улицу и позволить морскому воздуху постепенно охладить гнев.

Но вместо этого я спросила:

— Вы можете принести его?

Официант ушел.

Я села за столик и посмотрела на два прибора, которые стояли напротив друг друга. Один был нетронутым. На втором лежала салфетка, аккуратно сложенная Дэвидом перед тем, как он поднялся.

Я вспомнила, как он делал это накануне, в кафе на набережной. Как расправлял уголки бумаги, когда нервничал. Как отодвигал чашку на несколько сантиметров, если разговор становился неприятным.

Мелочи, которые я принимала за привычки пожилого человека, теперь складывались в странный рисунок.

Возможно, я просто искала доказательства собственной наивности.

После смерти мужа я привыкла считать осторожность своей главной защитой. Я проверяла сроки годности, дважды запирала дверь, звонила дочери, если возвращалась домой позже обычного. Я никогда не доверяла человеку только потому, что он улыбался.

Но Дэвиду я доверилась не вопреки своей осторожности.

Я доверилась ему потому, что рядом с ним мне больше не приходилось быть осторожной.

И эта мысль оказалась болезненнее любой лжи.

Официант вернулся с небольшим кремовым конвертом. На нем не было ни имени, ни адреса. Только одна фраза, написанная синими чернилами:

«Если я когда-нибудь снова начну притворяться, что все в порядке, передай это тому, кто решится задать мне правильный вопрос».

Я узнала почерк.

Не потому, что когда-либо видела его прежде, а потому, что буквы на конверте были теми же, что на фотографии, которую держал Дэвид. На обороте снимка рядом с датой стояли такие же аккуратные, слегка наклоненные буквы.

Почерк Эвелин.

Я посмотрела на официанта.

— Вы уверены, что это оставил Дэвид?

— Совершенно уверен. Он просил передать конверт только в том случае, если снова приедет сюда с женщиной и попросит приготовить столик у окна.

Я не сразу поняла смысл услышанного.

— Снова приедет с женщиной?

— Да. Так он и сказал.

Мне стало холодно, хотя в ресторане было тепло.

Значит, этот вечер был не первым.

Возможно, я была не единственной женщиной, которую он привозил в этот ресторан. Не единственной, которой рассказывал о своем одиночестве. Не единственной, перед которой пытался открыть дверь в прошлое, одновременно удерживая ее закрытой.

Я вскрыла конверт.

Внутри лежали два листа, исписанные от руки, и маленькая фотография.

На первом листе было написано:

«Дэвид, если ты читаешь это письмо, значит, прошло достаточно времени, чтобы ты снова начал рассказывать людям, что твоя жизнь закончилась вместе с моей.

Я знаю тебя. Ты умеешь превращать печаль в красивую историю. Ты всегда умел это делать. Когда мы были молоды, ты рассказывал нашим друзьям о случайных встречах так, будто они были заранее назначены судьбой. Позже ты научился рассказывать о наших ссорах так, что даже я иногда начинала сомневаться в том, кто из нас первым поднял голос.

Я любила в тебе способность видеть необычное в повседневном. Но с годами ты стал путать красоту рассказа с правдой.

Если ты снова встретишь женщину, которая заставит тебя почувствовать себя живым, не делай из нее доказательство того, что ты хороший человек. Не проси ее исцелить тебя от того, о чем ты сам боишься вспоминать.

Она не обязана становиться продолжением моей жизни только потому, что ты не научился жить без меня».

Я остановилась.

Вокруг продолжали звенеть приборы. За окном отражались огни гавани, и темная вода казалась огромным листом, на котором кто-то медленно стирал написанные днем слова.

Я перечитала последний абзац.

Он не был обвинением. В нем не было ни злобы, ни желания наказать. Напротив, Эвелин словно пыталась оставить мужу возможность однажды измениться, но не позволяла ему использовать ее смерть в качестве оправдания.

Я перевернула страницу.

«Есть еще кое-что, о чем ты должен помнить.

В тот вечер, когда мы впервые приехали на Мальту, ты сказал, что хочешь когда-нибудь вернуться сюда один. Я спросила зачем.

Ты ответил: чтобы понять, кто ты без меня.

Я тогда рассмеялась и сказала, что для этого вовсе не обязательно пересекать море.

Но ты не услышал меня.

Ты никогда не любил ответы, которые нельзя превратить в красивое путешествие».

Я опустила письмо.

Первый приезд.

Эвелин была здесь с ним. А потом он вернулся один. Возможно, несколько раз. Возможно, именно в этом ресторане он научился произносить свои истории так, чтобы они звучали убедительно даже для него самого.

Я посмотрела на маленькую фотографию, лежавшую в конверте.

На ней были Дэвид и Эвелин. Они стояли у моря, совсем молодые, с ветром в волосах. Дэвид улыбался, но его рука была сжата в кулак. Эвелин смотрела прямо в объектив.

На обороте стояла дата, которой я не ожидала увидеть.

Пятьдесят два года назад.

Под ней было написано всего три слова:

«Не бойся правды».

Я долго смотрела на эти слова.

Потом аккуратно сложила письма, вернула их в конверт и положила рядом с нетронутой тарелкой.

В тот момент я еще не знала, что самое трудное впереди.

Потому что я наконец поняла: Дэвид скрывал от меня не только прошлое.

Он скрывал, зачем вернулся на Мальту.

И почему в последнем абзаце письма Эвелин было упомянуто мое имя.

Я увидела его снова на следующее утро.

Ночью я почти не спала. За окном гостиницы до рассвета шумели машины, а где-то вдалеке время от времени раздавался глухой гудок корабля. Я лежала на спине, глядя на потолок, и пыталась отделить факты от собственных предположений.

Возможно, Дэвид был всего лишь одиноким человеком, который слишком долго жил в тени умершей жены. Возможно, он не собирался никому причинять боль. Возможно, его ложь была не тщательно рассчитанной ловушкой, а привычным способом избегать вопросов, на которые он сам не знал ответов.

Но даже самые мягкие объяснения не отменяли одного: я имела право знать, с кем провела эти дни.

Утром я спустилась в холл, намереваясь заказать такси до аэропорта. Мой рейс был только вечером, но оставаться на Мальте вдруг стало невыносимо. Остров, который еще вчера казался мне обещанием новой жизни, теперь напоминал красивую комнату, где незаметно поменяли замки.

У стойки регистрации сидел молодой сотрудник. Я спросила, можно ли перенести билет на более ранний рейс.

Он проверил расписание и покачал головой.

— К сожалению, сегодня свободных мест нет. Но если кто-то отменит бронирование, мы сможем вас пересадить.

Я поблагодарила его и отошла к окну.

Именно тогда я заметила Дэвида.

Он стоял на другой стороне улицы, возле маленького кафе. На нем был тот же темно-синий пиджак, который он носил вчера вечером, но без привычного шарфа. Он выглядел старше, чем накануне. Не потому, что за одну ночь прибавилось морщин, а потому, что исчезло выражение человека, уверенного в собственном обаянии.

Он увидел меня почти сразу.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через стекло.

Затем Дэвид поднял руку, неуверенно, словно спрашивал разрешения приблизиться.

Я могла отвернуться.

Но вместо этого вышла на улицу.

— Я не собираюсь просить тебя вернуться к нашему вчерашнему ужину, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты услышала то, что я должен был рассказать раньше.

— А если я не хочу слушать?

— Тогда я уйду.

Я посмотрела на него. В его голосе не было прежней мягкости, той почти театральной интонации, благодаря которой самые обычные слова превращались в маленькие признания.

Теперь он говорил просто.

И это настораживало меня почти так же сильно, как его прежнее красноречие.

— Хорошо, — сказала я. — У тебя десять минут.

Мы сели за столик возле окна. Я заказала чай, он попросил черный кофе без сахара. Когда официант принес напитки, Дэвид несколько раз повернул чашку, прежде чем сделать первый глоток.

— Эвелин болела долго, — начал он. — Последние два года нашей совместной жизни были наполнены больницами, обследованиями и разговорами, которые мы оба старались откладывать. Она знала, что времени осталось мало. А я продолжал вести себя так, будто достаточно правильно организовать следующий день, чтобы болезнь отступила.

Он провел пальцем по краю блюдца.

— Я составлял расписания, записывал назначения, разговаривал с врачами. Даже когда она уже почти не могла читать, я приносил ей газеты и пересказывал новости. Мне казалось, что, пока я занят делом, я еще могу что-то изменить.

— А она?

— Она просила меня просто посидеть рядом.

Дэвид посмотрел в окно.

— Я часто не понимал, что именно она просит. Или делал вид, что не понимаю. Мне казалось, что если я перестану что-то делать, то буду вынужден признать, что ничего не могу исправить.

Я молчала.

Эти слова были знакомы мне слишком хорошо. В последние недели жизни моего мужа я тоже искала дела. Перекладывала лекарства, меняла воду в вазе, проверяла закрытые окна. Мне хотелось верить, что любовь измеряется количеством сделанного, потому что тогда у меня оставался хотя бы один способ бороться с неизбежным.

— После ее смерти я обнаружил письма, — продолжил Дэвид. — Она писала их в разные годы. В некоторых были воспоминания, в других — вещи, которые она никогда не решалась сказать мне вслух. Я прочитал почти все. Кроме последнего.

— Почему?

Он долго смотрел на чашку.

— Потому что знал, что там будет что-то обо мне. Не о моей скорби. Не о том, как ей было больно. А о том, каким человеком я стал рядом с ней.

Я вспомнила слова из письма.

«Ты стал путать красоту рассказа с правдой».

— И что ты сделал после этого?

— Вернулся на Мальту.

— Один?

— Да. Я приехал в тот же ресторан, где мы когда-то ужинали. Попросил сохранить конверт, если когда-нибудь снова окажусь здесь с женщиной, которая мне понравится. Я сказал себе, что это будет знаком: значит, я наконец сумел начать новую жизнь.

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— Ты превратил незнакомую женщину в проверку, которую придумал для самого себя.

Дэвид не стал спорить.

— Да.

— И если бы я не появилась?

— Я, вероятно, продолжил бы приезжать сюда. Сидел бы за тем же столиком, заказывал то же вино и убеждал себя, что просто люблю это место.

— А потом рассказывал бы очередной женщине, что она вернула тебе жизнь?

Он опустил голову.

— Не знаю.

Я почувствовала внезапную усталость. Не гнев, не ревность, даже не горечь. Усталость от того, сколько усилий требовалось, чтобы отличить искреннее чувство от красивого объяснения.

— Дэвид, почему ты познакомился со мной?

Он поднял глаза.

— Потому что ты читала карту вверх ногами.

Несмотря на себя, я почти улыбнулась.

— Это я помню.

— Ты стояла посреди улицы, сердитая на карту, на солнце, на собственные ноги. И все равно пыталась разобраться сама. Я хотел помочь тебе, но ты сначала отказалась.

— Я сказала, что умею читать карты.

— А потом посмотрела на нее еще раз и призналась, что, возможно, не умеешь.

Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Ты была готова посмеяться над собой. Я давно не встречал человека, который позволял бы себе такую свободу.

Я отвернулась к окну.

Эта часть истории была правдой. Я помнила ту улицу, камни под ногами, солнце, отражавшееся в витринах. Помнила, как Дэвид показывал мне дорогу, а потом предложил выпить кофе. Помнила, как впервые за много лет смеялась не из вежливости и не потому, что кто-то ожидал от меня улыбки.

Неужели искренние моменты переставали быть настоящими только потому, что человек, разделивший их со мной, оказался способен лгать?

— Ты действительно хотел быть со мной? — спросила я.

Дэвид ответил не сразу.

— Да.

— Или хотел почувствовать себя человеком, который еще способен любить?

Он посмотрел на меня с такой беспомощностью, что я поняла: он никогда не задавал себе этот вопрос именно так.

— Сначала я не видел разницы, — сказал он. — Потом увидел. Но к тому времени уже боялся тебе признаться.

— Почему?

— Потому что ты смотрела на меня так, словно я все еще мог стать лучше.

Я почувствовала, как внутри что-то медленно отдаляется от него. Не любовь, которой я еще не успела дать имя. Скорее, надежда, что он способен самостоятельно нести ответственность за собственную жизнь.

— Я не смотрела на тебя так, Дэвид. Я просто смотрела на тебя с доверием.

Он побледнел.

Возможно, впервые за все время нашего знакомства он понял, что это не одно и то же.

Мы просидели еще несколько минут. Он не просил прощения повторно. Не пытался коснуться моей руки. Не рассказывал о том, как тяжело ему было после смерти Эвелин.

Именно это заставило меня дослушать его до конца.

— Есть еще одна вещь, — сказал он. — Я должен объяснить тебе, почему Томас был так зол.

— Он считает, что ты используешь женщин?

— Не совсем.

Дэвид достал из кармана небольшой блокнот, открыл его на последней странице и положил передо мной.

Там был записан адрес в Валлетте и имя: «Анна Моретти».

— Кто это?

— Женщина, с которой я познакомился здесь прошлой осенью. Она тоже потеряла мужа. Мы несколько раз встречались, гуляли, разговаривали. Я рассказал ей о письмах Эвелин. О том, что не могу заставить себя прочитать последнее.

— И что произошло?

— Анна попросила меня перестать делать из письма святыню. Сказала, что я использую его как причину не двигаться дальше.

— Разумный совет.

— Я разозлился. Мы поссорились. А через несколько недель она написала мне, что больше не хочет со мной встречаться.

Я посмотрела на адрес.

— И ты приехал сюда снова.

— Да.

— В надежде, что другая женщина окажется терпеливее?

— В надежде, что на этот раз я не сбегу от разговора.

Я отодвинула блокнот.

— Но ты сбежал от разговора со мной вчера вечером.

— Да.

Он не стал оправдываться.

Впервые за эти дни мне показалось, что Дэвид действительно слышит мои слова, а не пытается найти в них место для очередной истории.

— Что ты собираешься делать теперь? — спросила я.

Он посмотрел на свои руки.

— Прочитать письмо Эвелин. Полностью. Не для того, чтобы найти в нем разрешение жить дальше. И не для того, чтобы наказать себя за прошлое. Просто потому, что она имела право быть услышанной.

Я долго молчала.

— Тогда сделай это, — сказала я. — Но не ради меня.

Я поднялась.

Дэвид тоже встал, однако не попытался задержать меня.

— Маргарет.

Я обернулась.

— Я не хочу, чтобы ты запомнила меня только как человека, который солгал тебе.

Я посмотрела на него и впервые за утро почувствовала не гнев, а тихую грусть.

— Я не могу выбирать за тебя, каким человеком ты окажешься в моей памяти. Но ты можешь перестать решать за других, какую правду они способны выдержать.

Я ушла, не дожидаясь ответа.

В аэропорту я купила маленький блокнот в темно-синей обложке.

Не знаю, почему именно такой. Возможно, потому что всю неделю Дэвид записывал в похожий блокнот названия улиц, даты, случайные фразы, которые хотел сохранить. Возможно, потому что мне хотелось иметь вещь, которая принадлежала бы только мне и не была связана ни с одним человеком из прошлого.

Я села возле окна и открыла первую страницу.

Долго держала ручку над бумагой.

Затем написала:

«Мне шестьдесят семь лет. Я прилетела на Мальту, чтобы научиться говорить “да”. Но, кажется, самое важное слово, которое я должна была здесь произнести, — “нет”».

Я перечитала фразу.

Она показалась мне слишком простой. Почти банальной. Я уже хотела зачеркнуть ее, когда поняла, что именно эта простота и была мне необходима.

Я всю жизнь старалась объяснить свои решения так, чтобы они выглядели разумными. Даже когда отказывалась от чего-то желанного, я находила веские причины: неподходящее время, недостаток денег, усталость, возраст, обязательства.

После смерти мужа я убедила себя, что спокойствие — это единственная форма счастья, которая мне еще доступна.

И только здесь, на острове, где запах соли смешивался с ароматом кофе, а древние стены хранили следы чужих жизней, я поняла, что спокойствие иногда бывает не миром, а просто хорошо организованным страхом.

Я закрыла блокнот.

За стеклом самолеты медленно двигались по полосе. Их крылья блестели в утреннем свете, и мне вдруг вспомнился мой первый день в Валлетте. Я стояла посреди незнакомой улицы с картой вверх ногами и была уверена, что совершила ошибку.

Если бы тогда я повернула назад, я никогда не встретила бы Дэвида.

Но это не означало, что встреча была ошибкой.

Возможно, он действительно помог мне вспомнить, что я еще способна смеяться, влюбляться, замечать красоту и ждать завтрашнего дня. Возможно, какие-то из наших разговоров были искренними. Возможно, в те вечера, когда мы сидели у воды, он действительно забывал о своей печали.

Я больше не собиралась отнимать у себя эти воспоминания только потому, что теперь знала правду.

Но и превращать их в оправдание для него не собиралась.

Когда объявили посадку, я убрала блокнот в сумку и поднялась.

Впервые за много лет я не знала, каким будет следующий месяц. Не знала, захочу ли снова путешествовать одна. Не знала, встречу ли когда-нибудь мужчину, которому смогу доверять без оговорок.

И впервые это незнание не казалось мне угрозой.

Через три недели, уже дома, я получила письмо.

Обычный конверт лежал среди счетов и рекламных буклетов. На нем был мой адрес, написанный аккуратным почерком, который я узнала сразу.

Дэвид.

Я долго не вскрывала его.

Поставила чайник, полила цветы на подоконнике, проверила, закрыто ли окно. Потом вернулась к столу и села.

Письмо было коротким.

«Маргарет,

я прочитал последнее письмо Эвелин.

В нем не было ни обвинения, ни прощения, которого я так боялся. Она написала о том, что в последние месяцы нашей жизни я так старался сохранить ее, что перестал замечать саму ее жизнь.

Она хотела говорить о книгах, о саде, о соседях, о том, как меняется свет в комнате после дождя. А я говорил о лекарствах, врачах и расписаниях. Я думал, что защищаю ее от страха, но на самом деле защищал себя от бессилия.

В конце она написала: “Когда меня не станет, не превращай мою смерть в единственную историю, которую ты умеешь рассказывать. Я была твоей женой, но я была не только твоей потерей”.

Я перечитывал эту фразу несколько раз.

Потом впервые за три года открыл окно в комнате, где она жила последние месяцы. Там все еще стояло кресло, на подлокотнике лежала ее старая шаль. Я не убрал ни того, ни другого, потому что боялся, что, изменив комнату, предам ее память.

Но, открыв окно, я почувствовал запах мокрой земли из сада.

И понял, что сад все это время продолжал жить.

Я не пишу тебе, чтобы попросить вернуться. Я не знаю, заслуживаю ли я еще одного разговора с тобой. Но я хочу поблагодарить тебя за то, что ты не позволила мне спрятаться за красивыми словами.

Ты была права: доверие — это не разрешение другому человеку придумывать за тебя правду.

Я не знаю, кем стану дальше. Впервые я не пытаюсь заранее придумать ответ.

Дэвид».

Я сложила письмо и положила его в ящик стола.

Не потому, что простила его.

И не потому, что собиралась забыть.

Просто я поняла, что не обязана немедленно принимать решение о том, какое место этот человек займет в моей жизни.

Раньше неопределенность заставляла меня тревожиться. Теперь я позволила ей остаться неопределенностью.

В тот вечер я позвонила дочери.

Она ответила не сразу. На заднем плане слышались голоса, шум посуды и детский смех — моя внучка гостила у нее несколько дней.

— Мам? Что-то случилось?

Я улыбнулась.

— Нет. Я просто хотела спросить, не хочешь ли ты в субботу поехать со мной за город.

На другом конце провода наступила пауза.

— За город? Куда?

— Пока не знаю. Можем сесть в поезд и выйти там, где нам понравится.

Дочь рассмеялась.

— Ты серьезно?

Я посмотрела на окно. В отражении стекла мое лицо казалось немного усталым, но глаза были живыми.

— Вполне.

— Мам, ты ведь всегда говорила, что не любишь поездки без плана.

— Я многое говорила.

Она замолчала, и в этой тишине я услышала, как она пытается понять, что изменилось.

— Хорошо, — наконец ответила она. — Давай попробуем.

После разговора я достала из шкафа маленький чемодан, который еще не успела убрать после Мальты. В его боковом кармане лежала туристическая карта Валлетты.

Я развернула ее и рассмеялась.

На одном из углов сохранилась маленькая карандашная пометка, сделанная Дэвидом в тот день, когда мы познакомились. Рядом с названием площади он нарисовал стрелку и написал: «Сюда, если потеряешься».

Я долго смотрела на надпись.

Потом аккуратно сложила карту и убрала ее обратно.

Мне больше не требовалось следовать его стрелкам.

Весной следующего года я снова поехала на Мальту.

На этот раз не для того, чтобы проверить, умею ли я говорить «да», и не для того, чтобы доказать себе, что после шестидесяти семи лет жизнь еще способна удивлять.

Я просто захотела увидеть море.

Я остановилась в маленьком отеле неподалеку от набережной. По утрам покупала кофе в пекарне, где продавщица уже знала, что я предпочитаю напиток без сахара. Днем гуляла по узким улицам, иногда заходила в музеи, иногда часами сидела у воды.

В последний день я снова пришла в тот ресторан.

Официант узнал меня.

— Мадам, — сказал он, — давно вас не было.

— Да. Но, как видите, я вернулась.

Он улыбнулся и проводил меня к столику у окна.

Я заказала рыбу с лимоном и бокал воды. За соседним столиком пожилая пара спорила о маршруте завтрашней экскурсии. Женщина что-то доказывала мужу, а тот, не соглашаясь, все же придвинул к ней тарелку с хлебом.

Я смотрела на них и думала, что любовь, возможно, чаще всего выглядит именно так: не как великая история, не как обещание навсегда, а как маленькое движение руки, которое никто не заметит, если не будет смотреть внимательно.

Когда принесли счет, я попросила официанта принести еще кофе.

— Для кого-то еще? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Только для меня.

Он кивнул и ушел.

Я сидела у окна, слушала, как вода ударяется о каменные стены гавани, и чувствовала, как вечер постепенно наполняется мягким светом.

На этот раз мне не хотелось искать в каждом незнакомце знак судьбы. Не хотелось превращать случайную встречу в доказательство того, что я снова молода. Не хотелось торопить события только потому, что боялась остаться одна.

Я больше не считала одиночество пустым местом, которое обязательно нужно заполнить.

Иногда это было пространство, в котором я наконец могла услышать собственные мысли.

Перед уходом я открыла свой темно-синий блокнот и написала:

«Мне шестьдесят восемь лет. Я больше не боюсь неизвестности так, как раньше. Не потому, что научилась доверять всем людям, а потому, что научилась доверять себе.

Я могу сказать “да”, если хочу открыть дверь.

И могу сказать “нет”, если за ней скрывается то, к чему я не готова.

Ни одно из этих слов не делает меня трусихой. Ни одно не требует оправданий.

Возможно, именно это и называется свободой».

Я закрыла блокнот.

На улице пахло морем, свежим хлебом и вечерней прохладой. Вдалеке зажигались огни, и город постепенно погружался в ту особенную тишину, которая возникает не тогда, когда вокруг никого нет, а когда каждому человеку наконец хватает места для собственной жизни.

Я шла по набережной медленно, не проверяя маршрут каждые несколько минут.

Впереди меня ждала незнакомая улица.

И впервые я не чувствовала необходимости заранее знать, куда она приведет.

Продолжение

В тот вечер, вернувшись в гостиницу, я обнаружила под дверью конверт.

Он лежал на ковре, чуть согнутый с одного края, словно кто-то долго держал его в руке, прежде чем решиться оставить. На лицевой стороне не было ни моего имени, ни адреса отправителя. Только короткая фраза, написанная от руки:

«Вы не единственная, кому он рассказал эту историю».

Я перечитала ее несколько раз.

За окном шумел ветер. Где-то в коридоре закрылась дверь, затем послышались удаляющиеся шаги. Я стояла посреди комнаты, не снимая пальто, и чувствовала, как прежнее беспокойство, которое, как мне казалось, я оставила далеко позади, медленно возвращается.

Первой моей мыслью было выбросить конверт.

Второй — открыть его.

В шестьдесят восемь лет я уже знала, что любопытство редко бывает безобидным. Иногда оно открывает дверь, за которой тебя ждет освобождение. Иногда — ту, которую ты потом годами пытаешься закрыть.

Я положила конверт на стол, сняла пальто и налила себе воды. Выпила несколько глотков, хотя во рту пересохло. Потом села и осторожно разорвала край бумаги.

Внутри лежала фотография.

На ней была женщина лет шестидесяти пяти, сидевшая на скамейке у моря. У нее были короткие седые волосы, тонкая шея и руки, сложенные на коленях с той неподвижностью, которая иногда появляется у людей, слишком долго ожидавших чего-то, чему уже перестали доверять.

На обороте стояла дата: сентябрь прошлого года.

Под датой было написано:

«Он обещал мне, что больше никогда не будет лгать».

Я перевернула фотографию.

Женщина смотрела прямо в объектив. В ее взгляде не было ни отчаяния, ни обвинения. Только какая-то пугающая усталость, словно она давно перестала ждать от окружающих объяснений и теперь собирала доказательства исключительно для самой себя.

Я подошла к окну.

Внизу, на противоположной стороне улицы, стоял мужчина в темном пальто. Он держал телефон возле уха, но не разговаривал. По крайней мере, мне так показалось. Когда я отодвинула занавеску, он поднял голову.

На несколько секунд наши взгляды встретились.

Потом он отвернулся и исчез за углом.

Я отступила от окна.

Мальта внезапно показалась мне совсем другим местом. Днем она была островом золотистого камня, соленого ветра и солнечных террас. Ночью же ее узкие улицы превращались в длинные коридоры, где чужие тайны словно задерживались между стенами, ожидая, когда кто-нибудь случайно пройдет мимо.

Я снова посмотрела на фотографию.

И вдруг заметила на запястье женщины тонкий серебряный браслет.

Такой же браслет я видела на руке Эвелин — на снимке, который Дэвид показал мне в ресторане.

Я не могла ошибиться. У браслета была маленькая подвеска в форме полумесяца.

Почему эта женщина носила украшение, принадлежавшее жене Дэвида?

Я перевернула фотографию и еще раз прочитала надпись.

«Он обещал мне, что больше никогда не будет лгать».

Под ней, почти незаметно, были выведены инициалы: А. М.

Анна Моретти.

Имя, которое я видела в его блокноте.

Я села на кровать и закрыла глаза.

Дэвид говорил, что Анна была женщиной, с которой он познакомился на Мальте прошлой осенью. Они несколько раз встречались, разговаривали, но потом поссорились. Он представил эту историю как неудачную попытку начать новую жизнь.

Однако фотография говорила о другом.

Она была сделана уже после их знакомства. Анна носила украшение Эвелин. А кто-то считал необходимым сообщить мне, что я не единственная женщина, которой Дэвид рассказывал одну и ту же историю.

Возможно, дело было не в его неспособности отпустить прошлое.

Возможно, он сам не понимал, насколько глубоко прошлое продолжало управлять его настоящим.

Я снова посмотрела на письмо, которое хранила в ящике стола дома. Тогда я решила, что прочитанное объясняет его поведение. Теперь мне казалось, что оно лишь приоткрыло дверь в комнату, где было еще много закрытых ящиков.

На следующее утро я отправилась по адресу, указанному в блокноте Дэвида.

Это оказалось небольшое кафе на тихой улице, недалеко от старой части Валлетты. Внутри пахло молотым кофе, корицей и свежей выпечкой. У стены стоял книжный шкаф, а возле окна сидели двое мужчин, обсуждавших футбольный матч.

Я показала бариста фотографию Анны.

Он внимательно посмотрел на нее, затем на меня.

— Вы ее родственница?

— Нет. Я хотела бы поговорить с ней.

Мужчина вытер руки полотенцем.

— Она больше сюда не приходит.

— Вы знаете, где ее найти?

Он замялся.

— Знаю, но не уверен, что должен вам говорить.

Я достала из сумки фотографию и положила ее на стойку.

— Мне не нужны ее личные секреты. Я просто хочу задать несколько вопросов о Дэвиде Беннетте.

При этом имени мужчина изменился в лице.

Совсем немного. Он лишь перестал вытирать руки, а полотенце медленно опустилось к краю стойки. Но иногда человеческое тело отвечает на вопрос раньше, чем человек успевает подобрать слова.

— Значит, он снова вернулся, — произнес бариста.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Вы тоже его знаете?

— Я знал Анну до того, как она встретила его.

— Что произошло между ними?

Мужчина оглянулся на посетителей, затем наклонился ко мне.

— Вам лучше спросить у нее самой.

Он написал адрес на маленьком листке и протянул мне.

Это был адрес дома на окраине города.

Я поблагодарила его и вышла на улицу.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы нагреть камни фасадов. Туристы фотографировались у старых зданий, продавцы расставляли товары перед магазинами, а из открытого окна доносилась музыка. Все вокруг выглядело так обыкновенно, что мне стало неловко за собственные подозрения.

Возможно, я вмешивалась в чужую жизнь только потому, что не могла смириться с тем, что меня обманули.

Возможно, мне хотелось найти доказательство, которое превратило бы мое разочарование в праведный гнев.

Но фотография была настоящей. И надпись на ней тоже.

Я решила хотя бы узнать, что именно произошло.

Дом Анны оказался невысоким, с голубой дверью и маленьким внутренним двориком. На подоконнике стояли глиняные горшки с розмарином. Возле двери висел колокольчик, который тихо звякнул, когда я нажала кнопку.

Мне открыли не сразу.

Сначала я услышала медленные шаги, потом скрип замка.

На пороге стояла женщина с фотографии.

Вблизи она выглядела старше. Вокруг глаз залегли тонкие морщины, а волосы были почти полностью седыми. Она посмотрела на меня без удивления, словно мое появление не было для нее неожиданностью.

— Вы Маргарет? — спросила она.

Я замерла.

— Откуда вы знаете мое имя?

Анна отступила, освобождая проход.

— Потому что Дэвид говорил, что однажды вы вернетесь.

Я вошла.

В доме пахло лавандой, старой бумагой и чем-то сладким, напоминающим яблоки, которые слишком долго лежали в закрытом шкафу. В гостиной стояли книжные полки, старинные часы и круглый стол, накрытый светлой скатертью.

Анна указала на кресло.

— Садитесь. Я приготовлю чай.

— Откуда вы знаете, что я приеду?

Она не ответила сразу. Достала из шкафа две чашки, поставила их на поднос и только потом произнесла:

— Я не знала, что вы приедете именно сегодня. Но знала, что рано или поздно вы захотите узнать правду.

— Какую правду?

Анна поставила чайник на стол.

— О том, почему Дэвид возвращается на Мальту. И почему он выбирает женщин, которые потеряли близких.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.

— Вы хотите сказать, что он специально ищет вдов?

— Я хочу сказать, что он ищет людей, которые умеют молчать о своей боли.

Анна села напротив меня.

— Когда я встретила его, мне было шестьдесят шесть. Два года назад умер мой муж. Мы прожили вместе сорок лет, и после его смерти я вдруг обнаружила, что не знаю, как разговаривать с людьми, не упоминая его. Каждая история начиналась с того, что он любил, что он говорил, что он делал. Я даже не замечала, насколько сильно моя жизнь продолжала вращаться вокруг человека, которого больше не было рядом.

Она посмотрела на меня.

— Дэвид это понял. Он не торопил меня, не задавал лишних вопросов. Он мог часами слушать. А потом рассказывал о своей жене. О том, как они познакомились, как путешествовали, как она болела. Он говорил о ней с такой нежностью, что я решила: передо мной человек, который действительно понимает потерю.

— Но он лгал?

— Не совсем. Это и было самым трудным.

Анна провела пальцем по краю чашки.

— Большая часть его рассказов была правдой. Он действительно любил Эвелин. Она действительно умерла. Он действительно страдал. Но он опускал некоторые подробности, менял последовательность событий, иногда придавал случайным разговорам другой смысл. Когда я задавала вопросы, он не отрицал очевидного. Он просто рассказывал новую версию, в которой прежние противоречия уже не имели значения.

— Зачем?

Анна посмотрела в окно.

— Сначала я думала, что он боится осуждения. Потом поняла, что он боится чего-то гораздо более простого.

— Чего?

— Оказаться обычным человеком.

Я не ожидала такого ответа.

Анна продолжила:

— Дэвид привык быть тем, кто понимает чужую боль. Он умеет слушать, умеет находить правильные слова, умеет заставлять человека чувствовать себя особенным. Но, когда разговор касается его самого, он начинает строить историю. В ней он всегда немного виноват, но никогда не до конца. Всегда страдает, но его страдание делает его глубже. Всегда пытается исправиться, но обстоятельства мешают ему довести дело до конца.

Она помолчала.

— Рядом с ним я чувствовала, что меня понимают. А потом заметила, что постепенно перестаю рассказывать о себе. Я все больше времени тратила на то, чтобы понять его.

Эти слова ударили меня неожиданно сильно.

Я вспомнила наши прогулки по Валлетте. Дэвид задавал мне вопросы о муже, о дочери, о моей юности. Он никогда не перебивал. Помнил мелочи, которые я сама забывала. Однажды принес мне кофе именно с таким количеством молока, какое я любила.

Тогда это казалось вниманием.

Теперь я задавалась вопросом: сколько в его внимании было искреннего интереса ко мне, а сколько — способности замечать то, что позволяло человеку раскрыться?

— Вы нашли у него браслет Эвелин? — спросила я.

Анна посмотрела на свою руку.

Серебряная подвеска в форме полумесяца лежала на ее запястье.

— Да.

— Он подарил его вам?

— Да.

— Почему?

Анна медленно сняла браслет и положила на стол.

— Он сказал, что Эвелин хотела бы, чтобы ее вещи продолжали жить. Что он долго хранил этот браслет и не знал, кому его отдать. Я поверила ему. Мне казалось, что это жест доверия.

— А теперь?

— Теперь я не уверена, что он вообще имел право отдавать его.

Анна открыла маленькую шкатулку, стоявшую рядом с часами. Внутри лежали несколько фотографий, старое письмо и тонкая золотая цепочка.

— После нашей ссоры он попросил вернуть браслет. Сказал, что понял: не готов расставаться с вещами Эвелин. Я вернула его. Через несколько месяцев он снова приехал и попросил прощения. Мы встретились здесь, в доме. Он принес цветы и рассказал мне о письме, которое не мог прочитать.

— О том самом письме?

— Да. Он сказал, что, возможно, я помогу ему решиться.

Я молчала.

— Я отказалась, — продолжила Анна. — Не потому, что не хотела ему помочь. Просто поняла, что он ищет человека, который сделает за него то, на что он сам не решается. Я сказала ему, что не могу стать его совестью.

Она улыбнулась, но в этой улыбке не было веселья.

— Он обиделся. А потом исчез.

— И вы больше не виделись?

— Нет.

Я посмотрела на браслет.

— Тогда почему вы отправили мне фотографию?

Анна нахмурилась.

— Я не отправляла вам фотографию.

В комнате стало тихо.

За окном проехал мотоцикл. Где-то в глубине дома тикали часы. Я слышала собственное дыхание и чувствовала, как в голове медленно соединяются детали, которые прежде казались разрозненными.

— Но фотография была у меня под дверью, — сказала я. — На ней вы. И надпись о том, что Дэвид обещал больше не лгать.

Анна побледнела.

— Покажите мне ее.

Я достала снимок из сумки.

Она взяла его обеими руками и долго смотрела на изображение. Затем перевернула фотографию и провела пальцем по надписи.

— Это мой почерк, — произнесла она. — Но я никогда не писала этих слов.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Анна подняла на меня глаза.

— Я написала только дату. Фотографию сделал мой сосед, когда мы сидели у моря. Я отдала ему копию, потому что он собирал снимки старой Валлетты для небольшой выставки. Больше я никому ее не показывала.

— Кто мог написать остальное?

Она не ответила.

Впервые с момента моего прихода ее лицо выразило настоящий страх. Не тот, который возникает перед неизвестностью, а тот, который приходит, когда неизвестность внезапно обретает знакомые черты.

— Дэвид знает, что вы приехали? — спросила она.

— Я не говорила ему.

— Вы уверены?

Я хотела ответить утвердительно, но остановилась.

Вчера вечером, когда я шла по набережной, мне показалось, что мужчина в темном пальто наблюдает за мной. Сегодня утром я нашла конверт. А теперь Анна утверждала, что не отправляла фотографию.

Я вдруг поняла, что все это время рассматривала происходящее только с одной стороны.

Я искала объяснение поступкам Дэвида, полагая, что его прошлое было единственным источником тайны.

Но кто-то еще знал о наших отношениях. Кто-то следил за моим возвращением. Кто-то намеренно направил меня к Анне.

И этот человек, возможно, хотел не столько рассказать мне правду, сколько заставить меня увидеть ее определенным образом.

— Анна, — произнесла я, — есть ли у Дэвида враги?

Она покачала головой.

— Не знаю. Но есть человек, которого он боится.

— Кто?

Анна посмотрела на закрытую дверь гостиной.

— Его сын.

Я вспомнила Томаса. Его усталое лицо, телефон в руке, слова о том, что Дэвид обещал больше не втягивать посторонних.

— Почему?

Анна поднялась и подошла к книжному шкафу. Достала с верхней полки толстую папку, перевязанную выцветшей лентой.

— Потому что Томас считает, что отец скрывает обстоятельства смерти Эвелин.

Я почувствовала, как внутри меня все напряглось.

— Но она умерла после долгой болезни.

— Это правда.

— Тогда что он скрывает?

Анна положила папку на стол, но не открыла ее.

— Этого я не знаю. Я знаю только, что за несколько месяцев до смерти Эвелин они с Дэвидом перестали общаться с Томасом. Потом произошло что-то, о чем в семье не принято говорить. Дэвид утверждает, что сын обвинил его в том, чего он не совершал. Томас, насколько я понимаю, считает, что отец годами рассказывает окружающим удобную версию событий.

Она посмотрела на меня.

— И если вы хотите понять, кто из них говорит правду, вам придется перестать верить тому, кто первым сумеет вызвать у вас сочувствие.

Я медленно опустила взгляд на папку.

На ее верхней странице было написано имя Эвелин Беннетт.

Под ним стояла дата, совпадавшая с днем, когда Дэвид впервые вернулся на Мальту после ее смерти.

Я открыла папку.

Первый документ оказался старым письмом, напечатанным на машинке. Второй — фотографией дома, который я никогда прежде не видела. На третьем листе было несколько строк, написанных от руки.

Я узнала почерк сразу.

Это был почерк Дэвида.

«Томас,

если ты когда-нибудь решишь рассказать ей правду, сначала убедись, что сам помнишь все правильно.

Ты был слишком молод, чтобы знать, что произошло в ту ночь.

И я был слишком напуган, чтобы рассказать тебе».

Я перечитала последние слова.

Затем медленно подняла голову.

— Что это за ночь? — спросила я.

Анна побледнела еще сильнее.

— Ночь, когда Эвелин впервые исчезла из больницы.

Я посмотрела на нее, не понимая смысла услышанного.

— Исчезла?

— За несколько недель до смерти. Ее не было почти шесть часов. Дэвид утверждал, что она вышла прогуляться, а потом заблудилась. Но Томас говорил, что отец не мог не знать, где она находится.

— И где она была?

Анна закрыла папку.

— Вот этого никто так и не объяснил.

В ту минуту мой телефон завибрировал.

На экране появилось сообщение с неизвестного номера.

«Не позволяйте Анне рассказать вам, что случилось той ночью. Она не была там».

Я перечитала сообщение дважды.

Затем посмотрела на женщину напротив меня.

Анна тоже увидела экран. Ее лицо стало совершенно неподвижным.

— Значит, он знает, что вы здесь, — прошептала она.

— Кто?

Она не ответила.

Только протянула руку, взяла фотографию и перевернула ее еще раз. Потом указала на маленькую отметку в нижнем углу, которую я раньше не замечала.

Там были две буквы и цифра.

Т. Б. — 17.

— Это не мой почерк, — сказала Анна. — И не почерк Дэвида.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Маргарет, я должна вам кое-что признать. В прошлом году я солгала Дэвиду. Я сказала, что не знаю, почему Эвелин исчезла из больницы. Но я знала человека, который видел ее в ту ночь.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Кто это был?

Анна медленно закрыла шкатулку.

— Человек, которого Дэвид считает умершим.

И в тот момент я поняла: я вернулась на Мальту не для того, чтобы разобраться в истории одной неудачной любви.

Я оказалась внутри чужого прошлого, которое кто-то все еще отчаянно пытался удержать в тайне.

А самое страшное заключалось в том, что я уже не могла определить, кто из людей, которых я встретила на этом острове, пытался меня защитить — и кто хотел, чтобы я исчезла из этой истории навсегда.