Деревенский парень женился на

Getting your Trinity Audio player ready...

Деревенский парень женился на москвичке и привёз её в глухую деревню. Она сбежала через три дня, но вернулась через год

Андрей привёз её в июне.
Июнь в Коми — время обманчивое. Солнце висит над лесом почти круглые сутки, комары ещё не ярятся вовсю, трава стоит по пояс. Красиво. Особенно для того, кто никогда не видел северной природы. Катя, когда сошла с автобуса на повороте, даже засмеялась от восторга: «Господи, какая красота! Как в сказке!»
Андрей стоял рядом, держал два чемодана и смотрел на неё — счастливый, гордый, чуть смущённый. Любил он её сильно. Познакомились в Москве — он работал на стройке, она училась на педагога. Он — деревенский парень, крепкий, молчаливый, из тех, кто привык больше делать, чем говорить. Она — москвичка, лёгкая, разговорчивая, с ямочками на щеках и верой в то, что жизнь — это приключение.
Поженились быстро. Расписались в загсе на Арбате. Потом Андрей сказал: «Поехали домой. У меня там — мать, хозяйство. Работы полно. Поживём пока в деревне, а там видно будет». Катя согласилась — легко, как она всё в жизни делала: «Деревня? Здорово! Свежий воздух, парное молоко, природа! Я всю жизнь мечтала!»
До деревни добирались долго. Поезд до Сыктывкара, потом автобус до райцентра, потом ещё один автобус — маленький, тряский, битком набитый мешками и корзинами. Катя смотрела за окно — и чем дальше они ехали, тем тише становилась. Леса делались гуще, дорога — уже, деревни — глуше. На станциях стояли покосившиеся избы с пустыми глазницами окон. У дороги голосовали бабы в резиновых сапогах. Трактор тащил телегу с сеном. И надо всем — небо, огромное, серое, бескрайнее.
На повороте, где они сошли, не было ничего — только гравийная дорога, уходящая в лес, да ржавый указатель с облупившейся краской.
— А где деревня? — спросила Катя.
— Три километра пешком, — сказал Андрей. — Я ж говорил: глухо живём.
И они пошли. Андрей нёс чемоданы, Катя шла рядом, оскальзываясь на гравии в своих городских кроссовках. Комары, почуяв свежую кровь, слетелись сразу. Солнце, ещё недавно такое ласковое, теперь жарило нещадно.
Когда показалась деревня — Катя остановилась.
Она ожидала другого. Может — резные наличники, весёлые палисадники, колодец с журавлём. То, что в кино показывают. А увидела — почерневшие избы, покосившиеся заборы, ржавые трактора в огородах и пустую улицу. Ни души. Только собака спала в пыли.
— Это… тут? — спросила она. Голос дрогнул.
— Тут, — сказал Андрей. — Вон наша изба, крайняя. Видишь, с зелёной крышей.
Изба оказалась старая, но крепкая. Андрей сложил её ещё с отцом — лет десять назад. Отец умер, мать жила одна. Теперь — с сыном и невесткой.
Мать встретила их на крыльце. Сухая, строгая женщина лет шестидесяти. Оглядела Катю с ног до головы — и ничего не сказала. Только поджала губы. Андрей представил: «Знакомься, мама. Это Катя. Жена моя».
Мать кивнула: «Проходите».
И всё.
Первые сутки прошли ещё терпимо.
Катя держалась. Осматривала дом. Улыбалась через силу. Спрашивала: «А где у вас ванная?» Ванной не было. Была баня на задах — чёрная, топилась по-субботам. «А где душ?» Душа тоже не было. Летом мылись в бане или грели воду в тазу. «А туалет?» Туалет был — дощатая будка в огороде, обитая старым толем, с дыркой в полу и неизменным пучком крапивы у входа.
Катя сходила туда один раз. Вернулась бледная. Сказала: «Я лучше потерплю».
Ночью её заели комары. Окна были без сеток — мать не заводила, говорила: «Дед мой без сеток жил, и я без сеток живу, и ничего». Андрей натянул над кроватью марлю, но комары всё равно пролезали. Катя вертелась до утра, хлопала себя по щекам, шептала: «Господи, за что…»
Утром мать поставила на стол чугунок с кашей. Каша была перловая, крутая, без масла. Катя поковыряла ложкой. Спросила: «А кофе есть?»
Мать посмотрела на неё как на инопланетянина: «Чего?»
— Кофе. Ну, напиток такой. Зёрна молотые.
— У нас чай пьют, — отрезала мать. — Травяной. Из зверобоя. Полезный.
К вечеру второго дня пошёл дождь. Не московский — короткий, грибной, — а северный: затяжной, холодный, барабанящий в крышу сутками. Дорогу развезло. Телевизор, висевший в углу на гвозде, показывал только две программы, да и те с помехами. Интернета не было. Связи — почти никакой. Катя вышла на крыльцо с телефоном, полчаса ловила сеть — и не поймала.
Она села на ступеньку и заплакала.
Андрей вышел следом. Сел рядом. Обнял.
— Кать, ты чего?
— Ничего, — ответила она сквозь слёзы. — Просто… Андрей, я не могу так. Я не привыкла. Понимаешь? Я не могу мыться в тазу. Я не могу — в эту будку. Я не могу, чтобы на меня твоя мать смотрела так, будто я ей весь дом испортила. Я не могу.
— Привыкнешь, — сказал он. — Мать у меня справедливая. Просто суровая. Ты потерпи. Всё наладится.
— Я не хочу терпеть, — сказала она. — Я хочу домой.
— Так это и есть твой дом, — сказал он. — Мы ж муж и жена.
Катя замолчала. Вытерла слёзы. Ушла в дом.
На третью ночь она не спала вовсе. Лежала с открытыми глазами. Слушала, как скребётся мышь под половицей. Как воет ветер в трубе. Как храпит мать за стенкой. И с каждым часом в ней росло одно-единственное чувство: бежать.
Она сбежала на рассвете.
Андрей проснулся от холода — одеяло сползло. Протянул руку — Кати не было. Решил: вышла до ветру. Подождал. Её всё не было. Тогда он встал, натянул штаны, вышел на крыльцо.
Утро было серое, туманное. У ворот стояла лужа — огромная, в полдвора, после вчерашнего дождя. На перилах крыльца висел прищепкой целлофановый пакет — чтобы не унесло ветром. В пакете — записка.
Он вытащил её. Развернул.
«Прости. Я не могу. Катя».
Пять слов. Больше ничего.

Чемоданов в сенях не было. Только один, маленький, с её летними платьями, остался — видимо, в спешке забыла. Андрей стоял с этой запиской в руке, босой, в одних трусах, и смотрел на дорогу, которая уходила в лес, туда, откуда они пришли три дня назад.

Мать вышла на крыльцо, глянула на записку, на пустые сени, и сказала только одно:

— Я так и знала. Городские они такие. Погулять — горазды, а как работать — так нету.

— Мама, не надо, — тихо сказал Андрей.

— А чего не надо? Правду говорю. Не пара она тебе. Ищи девку попроще, нашу.

Андрей ничего не ответил. Сложил записку, сунул в карман и пошел в дом. Лег на кровать, где еще пахло Катиными духами, и уткнулся лицом в подушку.

Он не поехал за ней. Гордый был. И раненый. Он считал: если любит — вернется. Если нет — то и не надо.

А Катя в это время шла по раскисшей дороге в своих кроссовках, которые уже промокли насквозь. Три километра до трассы. Она шла и плакала, и боялась, что он догонит. И в то же время хотела, чтобы догнал. Но никто не догонял. Только лес стоял стеной и каркала ворона.

На трассе она поймала попутку — лесовоз. Доехала до райцентра. Оттуда — автобус до Сыктывкара. Оттуда — поезд до Москвы. Сутки в пути. Она приехала домой, к маме, грязная, заплаканная, с одним чемоданом.

Мама открыла дверь и ахнула:

— Катя! Ты же должна быть в деревне!

— Я сбежала, мам, — сказала Катя и разревелась.

Мама ничего не сказала. Налила ей ванну — с пеной, горячую, с настоящей ванной, с кафелем. Сделала кофе — с молоком, из кофемашины. И Катя сидела в этой ванне два часа и думала, что она самая несчастная и самая счастливая одновременно.

Андрей не звонил. Она тоже не звонила. Гордость. Глупая, молодая гордость. Через неделю мама спросила:

— А развод? Вы же расписаны.

— Не знаю, — сказала Катя. — Потом.

Потом растянулось на год.

За этот год Катя закончила педколледж, устроилась вожатой в детский лагерь, потом — воспитателем в садик. Жила с мамой. Встречалась с каким-то парнем из Москвы — модным, с бородкой, который водил её в кофейни и говорил про стартапы. С ним было легко, чисто, пахло кофе и духами, а не навозом и дымом. Но скучно. Скучно так, что выть хотелось.

А по ночам ей снилась изба. Не кошмаром, а странно — теплом. Печь, которая гудит. Чугунок с кашей, который она тогда не ела, а сейчас вспоминала с каким-то щемящим чувством. И Андрей. Его руки, большие, шершавые. Как он нёс её чемоданы три километра и не жаловался.

Через год, в мае, её садик отправили на курсы повышения квалификации в Сыктывкар. На две недели. Катя сидела в общежитии, смотрела на лес за окном — тот самый, коми, бесконечный — и вдруг поняла, что до его деревни всего триста километров.

Она не выдержала. Взяла билет на автобус.

Июнь. Опять июнь. Тот же поворот, тот же гравий, та же дорога в три километра. Только теперь она шла не в белых кроссовках, а в резиновых сапогах, которые купила в райцентре. И с рюкзаком за плечами. И с большой сумкой.

Деревня встретила её так же — тишиной. Только теперь трава была еще выше, а собака во дворе уже не спала, а лаяла.

Андрей был во дворе — колол дрова. Голый по пояс, загорелый, повзрослевший. Увидел её — и топор замер в воздухе.

— Катя?

Она стояла у калитки, запыхавшаяся, с рюкзаком, с той же ямочкой на щеке, только глаза другие — не восторженные, а виноватые, взрослые.

— Привет, — сказала она. — Я вернулась.

Он воткнул топор в чурку.

— Зачем?

— Я… — она сглотнула. — Я год думала. Я дура была, Андрюш. Я сбежала, как девчонка. Я испугалась туалета и твоей мамы. А надо было испугаться, что я тебя потеряю. Я потеряла?

Мать вышла на крыльцо. Увидела Катю — и так же поджала губы. Но потом посмотрела на сына, на его лицо, и ничего не сказала. Ушла в дом.

Андрей подошел. Взял у неё сумку. Тяжелая.

— Что там?

— Там… — Катя открыла сумку. А там — москитные сетки, рулон, кофе в зернах, турка, кофемолка, маленькая газовая плитка, наждачная бумага, краска белая, и книжка « Как построить теплый туалет своими руками ».

Андрей засмеялся. Первый раз за год засмеялся по-настоящему.

— Ты чего?

— Я поняла, — сказала Катя, и слезы потекли. — Я поняла, что любовь — это не сказка про парное молоко. Это когда ты хочешь остаться, даже если туалет на улице. Но если можно сделать туалет теплым — надо сделать. Я хочу сделать. С тобой. Если ты еще хочешь.

Андрей стоял, держал её сумку и смотрел на неё.

— Я тебя ждал, — сказал он тихо. — Каждый день ждал. Мама говорила — дурак. А я ждал. Избу не топил, думал, вдруг вернешься, а в избе холодно.

Катя шагнула к нему и обняла, прямо в грязные сапоги, в потную грудь.

— Я вернулась. Через три дня сбежала, через год вернулась. Простишь?

— А куда я денусь, — сказал он, обнимая её так, что кости хрустнули. — Жена же.

Мать крикнула из окна:

— Чего стоите? Комары налетят! Заходите в дом, кофе ваш варить будем. Я уж посмотрю, что это за зверь такой.

Катя засмеялась сквозь слезы. Впервые за год ей было не страшно. Потому что она наконец поняла: деревня — это не место. Деревня — это люди. И если с тобой рядом тот, кто готов с тобой строить теплый туалет, то и в глухой тайге будет как в Москве — светло, тепло и с кофе.

Они зашли в дом. И в этот раз Катя сама пошла и вымыла чугунок. И поставила турку на печь.