Елена Викторовна, ну давайте начистоту. Вы
— Елена Викторовна, ну давайте начистоту. Вы же там, в своей музыкалке, просто на кнопочки нажимаете. Детей мучаете. А вот реальная жизнь — она здесь! Бизнес, хватка, понимание рынка!
Мой зять Вадим вальяжно откинулся на спинку стула и покрутил в руках пузатый бокал. Ему тридцать один год, он носит пиджаки, которые трещат на нём при каждом вздохе, и считает себя ресторанным магнатом.
На деле его «империя» — это пятнадцать столиков на первом этаже спального района, где подают дефлопе из свёклы и называют гренки «крафтовыми крутонами».
Мы с мужем Андреем пришли на семейный ужин по случаю «ребрендинга». Вадим перекрасил стены из зелёного в серый и решил, что теперь у него заведение премиум-класса.
— То есть, по-твоему, Бах и Моцарт — это просто нажимание кнопочек? — вежливо уточнила я, аккуратно отодвигая от себя тарелку с чем-то, напоминающим строительную пену с укропом.
— Ну а что там сложного? — хмыкнул зять, снисходительно глядя на меня. — Сиди, перебирай пальцами. Я вообще считаю, как в пословице: кто умеет — тот делает бизнес. А кто не умеет — идёт учить. Без обид, Елена Викторовна. Вы женщина хорошая, но пороха не нюхали.
Он махнул рукой в угол зала.
— Вот вы можете прямо сейчас пойти и показать, на что способны? Вон, стоит инструмент!
Там, сиротливо прижавшись к кадке с искусственным фикусом, стоял белый кабинетный рояль. Видимо, достался в наследство от прошлого арендатора.
Моя дочь Маша испуганно пискнула:
— Вадик, ну зачем ты так? Мама устала, у неё сегодня было шесть уроков…
— Машуня, не мешай диалогу поколений! — отмахнулся Вадим. — Я просто хочу увидеть класс. Спорим, слабо публику завести?
Мой муж Андрей, инженер-энергетик, наконец-то выудил из салата единственный кусок мяса, пожевал и выдал:
— Зря ты это, Вадик. Ой, зря. Я бы на твоём месте сейчас извинился и заказал нам горячее.
Но Вадима уже несло.
Я невозмутимо сложила салфетку. Внутри не было ни обиды, ни злости. Только холодный, как жидкий азот, охотничий азарт.
— Отчего же, Вадим, — я спокойно посмотрела ему в глаза. — Я с удовольствием сыграю.
Я встала, поправила юбку и не спеша направилась к роялю.
Зал был заполнен наполовину. Люди вяло жевали крутоны.
Крышка рояля была покрыта пылью. Я провела по клавишам. Инструмент был слегка расстроен в верхнем регистре, но в целом жив. Я села, выпрямила спину. Выждала паузу, пока за соседними столиками не стихли разговоры — привычка академических концертов.
А затем ударила по клавишам.
Я не стала играть Моцарта. Я обрушила на этот пафосный зал джазовую обработку «Полёта шмеля» в сумасшедшем темпе.
Пальцы летали так, что сливались в пятно. Рояль ревел, стонал и вибрировал, выплёвывая водопад звуков. Я вложила в эту игру всё: и строительную пену в тарелке, и тесные пиджаки зятя, и его рассуждения о бизнесе.
Когда я взяла последний мощный аккорд и резко сняла руки, в ресторане смолкли разговоры. Было слышно, как у кого-то упала вилка.
А потом зал взорвался. Люди хлопали, свистели, лысый мужчина за угловым столиком кричал «Браво!».
Я встала, сдержанно поклонилась, как учили в консерватории, закрыла крышку и вернулась за столик.
Вадим сидел в оцепенении.
— Ну как, бизнесмен? — ласково спросила я. — Достаточно быстро кнопочки нажимаю?
— Э-это… это было сильно, — выдавил он. А потом вдруг оживился и потёр руки. — Супер! Елена Викторовна, я в вас не сомневался! А теперь дуйте обратно. До закрытия ещё три часа. Играйте что-нибудь лёгкое, фоновое. Народ разогрелся, сейчас коктейли пойдут!
Я медленно села.
— Вадим, ты, кажется, не понял. Мой концерт окончен. Я пришла ужинать.
— Да какой ужин! — всплеснул руками зять. — Вы же произвели фурор! Люди ждут! Вы должны играть! Тем более, мы уже всё запустили в рекламу.
— В какую рекламу? — мой голос стал тихим.
Андрей при этом звуке обычно перестаёт жевать.
Вадим щёлкнул пальцами, подзывая администратора Зинаиду.
— Зиночка, принеси-ка нашу новую полиграфию!
Зинаида принесла глянцевый флаер формата А5. Вадим положил его передо мной.
На флаере красовалась моя фотография. Та самая, которую Маша сделала на даче прошлым летом, только прифотошопленная к золотому канделябру. Крупными буквами поверх моего лица было написано: «ЖИВАЯ МУЗЫКА! КАЖДУЮ СУББОТУ! МАЭСТРО ЕЛЕНА И ЕЁ ВОЛШЕБНЫЕ ПАЛЬЦЫ! ВХОД — 500 РУБЛЕЙ!»
Я молча смотрела на бумажку.
— Четыре субботы подряд, начиная с сегодняшней! — гордо заявил Вадим. — Я весь район листовками заклеил. Вы у меня теперь резидент ресторана! Семейный подряд. Оптимизация расходов плюс привлечение трафика. Гениально, скажите?
— Афишу в студию, — тихо произнесла я.
— Какую афишу? — не понял Вадим.
— Ту, на которой ты используешь моё лицо без моего согласия для сбора денег.
— Ой, да ладно вам! — он рассмеялся. — Что такого? Вы же семья! Родственники должны помогать! Вы сыграете, люди придут, я заработаю, а вам — уважение и тарелка супа. Что, вам жалко для зятя?
Тут Маша покраснела до корней волос.
— Вадик, ты… ты мне ничего не сказал про афиши!
— А зачем тебе говорить? Ты в маркетинге не понимаешь, зайка, — отмахнулся он.
Я взяла флаер, аккуратно сложила его пополам, ещё раз пополам и положила в сумочку.
— Значит так, Вадим, — сказала я спокойно. — Сейчас я тебе объясню разницу между нажиманием кнопочек и бизнесом.
Я достала телефон.
— Ты видишь рояль? Он не настроен. В нём не работает правая педаль, а механика стучит на ноте ля второй октавы. Играть на нём три часа — это убить руки. Это первое. Второе. Ты использовал моё изображение без договора. Это нарушение закона о персональных данных и авторских правах. Третье. Ты собрал с людей по 500 рублей за вход, обещая моё выступление, не согласовав это со мной. Это мошенничество.
Вадим побледнел, но пытался хорохориться.
— Да вы… да вы что, мне угрожаете? Своему зятю? Из-за какой-то бумажки?
— Нет, — сказала я. — Я предлагаю тебе сделку. Настоящую, бизнесовую. Как ты любишь.
Я набрала номер.
— Алло, Семён Маркович? Добрый вечер. Это Лена Сокольская. Да, ваша бывшая студентка. Помните? Вы ещё говорили, что у меня пальцы как у Горовица. Семён Маркович, вы сейчас не заняты? Тут один молодой ресторатор очень хочет живую музыку. Да, могу дать адрес…
Семён Маркович Резников — мой педагог по консерватории, ныне — председатель Союза концертных деятелей города и по совместительству самый въедливый юрист в сфере авторского права. Человек, который засудил три филармонии за то, что они не выплатили его студентам гонорары.
Через пятнадцать минут в ресторан Вадима вошёл невысокий седой человек в старомодном пальто, с папкой под мышкой. За ним — два крепких молодых человека с инструментами.
— Так, — сказал Семён Маркович, оглядев зал. — Где тут у нас маэстро Елена и её волшебные пальцы?
Вадим вскочил.
— А вы кто?
— Я? — старик улыбнулся. — Я тот, кто 40 лет учил вашу тёщу нажимать на кнопочки. А это мои ребята. Лауреаты международных конкурсов. Они сегодня тоже хотят понажимать. Но только по договору. 30 тысяч за вечер на каждого. Плюс райдер. Плюс настройщик. Вы же хотите премиум-класс, верно?
Зал притих. Люди начали понимать, что происходит что-то интересное, куда интереснее крутонов.
Я встала.
— Вадим, я попросила принести твою афишу, потому что хотела тебе показать, как выглядит настоящий профессионал. Я 25 лет преподаю. У меня 70 учеников. Трое из них играют в Мариинке. Один — в Вене. Я не играю за тарелку супа в непроветренном зале на расстроенном рояле. Мой гонорар — от 20 тысяч за академический час. Если ты хочешь, чтобы я у тебя играла — мы подпишем договор. С тобой, как с юрлицом. С предоплатой. С техрайдером. И ты снимешь все афиши с моим лицом до завтрашнего утра.
Вадим стоял красный, потный. Пиджак на нём трещал.
— Да вы… да вы просто завидуете! — выкрикнул он. — Завидуете, что я молодой, успешный! А вы всю жизнь в своей музыкалке просидели!
Тут встал Андрей. Мой молчаливый Андрей, который всё это время ел салат.
— Вадик, — сказал он тихо. — Моя жена закончила консерваторию с красным дипломом. Она в 23 года играла Рахманинова в зале, где ты даже полы мыть не достоин. Она отказалась от гастролей, чтобы учить детей, потому что её так воспитали. И знаешь, сколько она получает? 45 тысяч в месяц. За то, что из вашего поколения хоть кто-то ещё отличает Баха от Бетховена. А ты… ты её волшебными пальцами назвал. Ты хоть понимаешь, как это пошло?
Маша вдруг заплакала. Встала и подошла ко мне.
— Мамочка, прости меня, — прошептала она. — Я не знала про афиши. Честное слово, не знала.
— Я знаю, зайка, — я обняла её.
Семён Маркович открыл папку.
— Молодой человек, — обратился он к Вадиму. — У вас два варианта. Первый: вы сейчас при мне снимаете все флаеры, удаляете пост из соцсетей, где вы уже выложили фото Елены Викторовны, и извиняетесь перед ней при всех гостях. Второй: завтра утром вам приходит досудебная претензия на 150 тысяч за незаконное использование образа и введение потребителей в заблуждение. Выбор за вами, бизнесмен.
Тишина в ресторане стала гробовой.
Вадим посмотрел на зал. На людей, которые пришли поесть и уже достали телефоны, чтобы снимать. На Зинаиду, которая делала вид, что её тут нет. На Машу, которая держала меня за руку.
Он сдулся, как проколотый шарик.
— Ладно… — пробормотал он. — Ладно, извините. Я… я просто хотел как лучше. Хотел семейный бизнес…
— Семейный бизнес строится на уважении, Вадик, — сказала я. — А не на том, что ты сажаешь тёщу за рояль, чтобы посмеяться.
Я подошла к роялю ещё раз. Открыла крышку.
— Но раз уж люди заплатили по 500 рублей за вход, я сыграю ещё одну вещь. Бесплатно. Для людей. Не для тебя.
Я села и заиграла. На этот раз — Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Нежный, светлый, прощающий. Тот самый, который я играла Маше, когда она была маленькой и не могла уснуть.
Зал слушал, затаив дыхание. Даже Вадимовы крутоны перестали шуршать.
Когда я закончила, никто не хлопал секунд пять. А потом — долгие, тёплые аплодисменты.
Я вернулась за столик, взяла сумочку.
— Пойдёмте, — сказала я мужу и дочери. — Дома поужинаем нормально. Я картошки пожарю.
Мы вышли из ресторана. На улице был морозный вечер.
Через неделю Вадим сам пришёл к нам домой. Без пиджака, в обычном свитере, с тортом и с папкой.
— Елена Викторовна, — сказал он, не глядя в глаза. — Я всё снял. Все афиши. Пост удалил. Деньги за вход вернул тем, кто просил. Вот… я договор принёс. Нормальный. На один вечер в месяц. С гонораром. Как вы сказали. 20 тысяч. И настройщика я вызову. Если вы согласитесь… Маша сказала, вы по субботам свободны после трёх…
Я посмотрела на него. На этого тридцатилетнего мальчика, который очень хотел быть крутым, но не знал, как.
— Вадик, — сказала я. — Я соглашусь. Но при одном условии. Ты придёшь ко мне в школу на урок. Посидишь в классе, где дети по шесть часов учат одну фразу, чтобы она звучала красиво. И тогда ты поймёшь, что такое нажимать на кнопочки.
Он кивнул.
— Приду. Честно приду.
И он пришёл. Сидел на маленьком стульчике в классе сольфеджио, слушал, как мои первоклашки пиликают гаммы, и, кажется, впервые за долгое время молчал.
Теперь раз в месяц в его ресторане действительно звучит живая музыка. Играю я. Иногда — мои ученики. Он платит честно, по договору. И на афише теперь написано правильно: «Заслуженный работник культуры, преподаватель высшей категории Елена Викторовна Сокольская. Вечер фортепианной музыки. Вход свободный».
А крутоны он из меню всё-таки убрал.
