МУЖ РЕШИЛ РАЗВЕСТИСЬ, НЕ СЪЕЗЖАЯ С
МУЖ РЕШИЛ РАЗВЕСТИСЬ, НЕ СЪЕЗЖАЯ С КВАРТИРЫ. ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ПОНЯЛ, ЧТО ОТДЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ДОМА БЫВАЕТ ОЧЕНЬ НЕУДОБНОЙ
Геннадий сказал это в воскресенье, после обеда, когда Люда мыла посуду. Сказал так, будто сообщал, что у них закончился хлеб.
— Я хочу развестись, — произнес он тем же тоном, каким обычно просил переключить канал с новостей на футбол.
Люда выключила воду, но не повернулась. Стояла спиной, смотрела на тарелку в пене. И в этой паузе, кажется, муж успел подумать, что она не расслышала или сделала вид.
— Слышала, — сказала Люда, будто прочитав его мысли. — Полотенце подай.
Он подал. Она вытерла руки, аккуратно повесила полотенце на крючок, разгладила и только тогда посмотрела на него, но как-то мимо, как смотрят на расписание электричек, которое уже знаешь наизусть.
— И когда ты собираешься съехать?
— А зачем мне съезжать? — искренне удивился Гена. — Квартира трехкомнатная, места полно. Я буду в кабинете жить. Люди так живут, это нормально. Цивилизованно. Разошлись, но без истерик.
— Люди так живут, — повторила Люда без выражения, пробуя фразу на вкус.
— Ну а что? Мне снимать, что ли, за тридцать тысяч какую-нибудь халупу в Бирюлево? У меня зарплата не резиновая. Да и тебе неудобно одной за трешку платить. А так — коммуналку пополам.
Люда сложила губку на край раковины, идеально ровно, уголок к уголку, и вышла из кухни, ничего не ответив. Гена постоял еще минуту, прислушиваясь к тишине, и решил, что все прошло на удивление спокойно и мудро. Он даже почувствовал гордость за себя — как взрослый, как мужик решил.
Они прожили вместе семнадцать лет. Квартира была Людмилы, доставшаяся ей от бабки, трехкомнатная на Академической, с высокими потолками, лепниной и вечно скрипучим паркетом в коридоре. Геннадий прописан не был, но считал квартиру своей примерно с третьего года совместной жизни, когда поменял трубы в ванной, поставил новую дверь на балкон и прикрутил полку в прихожей. В его картине мира это было равноценно дарственной.
Работа у мужа была техническая, не пыльная, оклад средний, но стабильный — сисадмин в НИИ. Людмила работала бухгалтером в поликлинике и последние пять лет содержала мать в подмосковном пансионате для пожилых, куда уходила почти треть ее зарплаты. Об этих деньгах Геннадий знал и периодически говорил, что мать могла бы жить и дома, если бы Люда не была такой удобной дочерью для своего брата, который не платил ни копейки и жил в Краснодаре.
О разводе муж думал давно, месяца четыре, с тех пор как на работе появилась Оксана из отдела закупок. Оксана была на двенадцать лет моложе, носила короткие юбки, смеялась его шуткам про сервер и однажды сказала, что он похож на актера из сериала про ментов, только она забыла название, но точно похож. Оксана снимала однушку в Бутово и пока ни о чем не просила, и именно это Геннадий считал главным признаком настоящего, сильного, бескорыстного чувства.
Оксане он пока не сказал, что объявил жене о разводе. Хотел сначала устроиться в новом, цивилизованном порядке жизни, а потом уже сообщить красиво, при случае. Может, в ресторане. Чтобы она оценила его решительность.
Понедельник начался нормально, почти как обычно. Гена встал в семь, как обычно, зашел на кухню, но чайник был холодный. Люда уже ушла на работу — ее кружки в раковине не было, а на столе не было ни его чашки, ни бутербродов с сыром, ни даже нарезанного сыра на тарелке, который она делала каждое утро.
Он открыл холодильник и обнаружил, что продукты перераспределились странным и оскорбительным образом: на верхней полке стояли Людины контейнеры, подписанные черным маркером — «ПН», «ВТ», «мой суп», на средней — ее йогурты и овощи, а на нижней, самой маленькой, лежала пачка масла, три яйца и кусок колбасы, которому на вид оставалось жить сутки от силы.
Геннадий не сразу понял, что произошло. Потом увидел записку на магните в виде клубнички: «Твоя полка — нижняя. Остальное — мое. Не трогай. Л.»
Он перечитал дважды, хмыкнул и решил не реагировать, чтобы не показывать, что его задело. Пожарил яйца на ее сковородке, запачкал ее, помыл кое-как, вытер стол своей рукой. Все это заняло двадцать минут, и он опаздывал на работу. Завтрак получился невкусный.
В офисе Оксана спросила, почему он такой хмурый, на что Геннадий сказал, что плохо спал из-за жары. Объяснять подробности про нижнюю полку холодильника было стыдно — история звучала мелко и как-то нелепо для мужчины, который решил начать новую жизнь.
Во вторник он вернулся с работы в семь и обнаружил, что дверь в ванную заперта изнутри. Оттуда доносился шум воды и Людин голос — она говорила с кем-то по телефону и смеялась. Он подождал десять минут, потом пятнадцать, потом постучал.
— Подожди! — крикнула Люда, не прерывая разговора.
Она вышла через сорок минут, в халате, с полотенцем на голове, с распаренным лицом, прошла мимо него, не взглянув, пахнущая его любимым шампунем, и закрыла дверь в свою комнату — бывшую спальню, теперь ее личную крепость.
Когда Геннадий зашел в ванную, горячей воды не было. Оказалось, плановое отключение, и вода из нагревательного бойлера на 80 литров, который он сам и вешал пять лет назад, вдруг закончилась. Люда вылила все. Он простоял под ледяной струей четыре секунды, выругался так, что эхо отдало в кафель, и вытерся полотенцем, которое оказалось влажным, потому что свое он забыл повесить сушиться и оно со вчерашнего дня провисело комом на стуле в его кабинете.
Своего полотенца, собственно, у него не было. Все полотенца в доме были Людины, пушистые, с узорами. И раньше он об этом не задумывался. Как и о том, где лежит порошок, как включается стиралка и почему в ванной всегда пахло вкусно.
Вечером он попытался посмотреть телевизор в гостиной, но Люда уже сидела на диване с ноутбуком и каким-то сериалом в наушниках, ноги укрыты пледом. Когда он взял пульт и переключил на футбол, она молча вынула один наушник и посмотрела на него.
— Что? — спросил Геннадий, чувствуя себя идиотом с пультом.
— Мы разводимся, — сказала Люда ровным голосом бухгалтера. — Гостиная общая, график пользования обсудим, если хочешь. Сегодня моя очередь, я пришла первая. Хочешь телек — в кабинете есть маленький, подключи.
— Какая очередь, ты что, совсем сдурела? Это общий телек!
— Ты сам предложил жить раздельно, но цивилизованно. Вот тебе цивилизованно. Пока так. А вообще это моя квартира, если вдруг ты забыл. Я просто пока еще слишком добрая. Но варианты ищи.
Он ушел в кабинет и просидел вечер за телефоном, листая новости и злясь на что-то, чему не мог подобрать точного названия. В кабинете было холодно, стол завален его бумагами, а диван, на котором он теперь спал, оказался коротким — ноги свисали.
В среду на работе Оксана позвала его на обед в столовую, и за бизнес-ланчем Геннадий, вдохновленный, разоткровенничался, что решил уйти от жены, что давно все было мертвое и формальное, что просто не хватало смелости, но теперь он свободный человек, почти.
Оксана слушала, крутила соломинку в стакане с морсом и в конце спросила с легким любопытством:
— А ты куда переехал? Снял что-то?
— Пока никуда, — честно сказал Геннадий, гордясь своей рациональностью. — Живу в отдельной комнате, у нас же трешка на Академической. Зачем платить чужому дяде?
Оксана ничего не сказала, но соломинку перестала крутить и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который рассказывает анекдот, но забыл концовку. И забыл, что анекдот был не смешной.
— Это временно, — быстро добавил Геннадий, почувствовав холодок. — Я ищу варианты. Просто хочу все спокойно.
— Конечно, — кивнула Оксана и переключилась на тему корпоратива. — А ты идешь на корпоратив? Там будет караоке.
Он попытался вернуть разговор в русло своей новой свободной жизни, но Оксана уже смеялась с коллегой из соседнего отдела и на него не смотрела. Геннадий доедал котлету молча, чувствуя себя как человек, который пришел на праздник в старых тапочках.
В четверг он впервые за семнадцать лет пошел в магазин один, потому что есть было нечего: нижняя полка холодильника опустела окончательно, а трогать Людины контейнеры с ценниками он побоялся после того, как она молча приклеила на них стикеры из «Пятерочки» с ценой — «борщ — 340 р», «котлеты — 560 р». Видимо, чтобы он точно понял стоимость.
В магазине Геннадий провел сорок минут. Он не знал, какое масло они покупали, какой хлеб, какую марку кофе, какой порошок. Взял растворимый в банке, батон, сосиски и кетчуп, постоял у полки с крупами, ничего не выбрал и пошел на кассу. На кассе оказалось, что забыл пакет и пришлось покупать.
Дома он сварил сосиски в ее кастрюле — единственной маленькой. Он понял это, когда жена вечером заглянула на кухню и сказала, не повышая голоса:
— Свою кастрюлю купи. И свою губку. И свое масло.
— Какую свою? У нас все общее было!
— Было. Ключевое слово — было. Ты же хотел отдельную жизнь? Вот тебе отдельная. Моими вещами ты больше не пользуешься.
— Люда, это кастрюля, а не квартира! Ты из-за кастрюли…
— Верно. Квартира тоже не твоя, кстати, если мы уж об этом заговорили. Я просто пока еще слишком добрая. Но варианты ищи. У тебя неделя была подумать.
Геннадий хотел сказать что-то про семнадцать лет и про трубы в ванной, которые он менял, и про балконную дверь, но Люда уже поставила свой чайник и стояла к нему спиной с таким выражением плеч, которое ясно говорило, что разговор закончен. И чайник у нее был свой, маленький, электрический, который она купила в среду.
Он съел сосиски с кетчупом прямо из той же кастрюли, используя вилку сомнительной принадлежности, и ушел к себе в кабинет, где пахло пылью и носками.
Пятница стала днем расплаты. Люда пришла с работы рано и привела с собой женщину лет пятидесяти с папкой — риэлтора.
— Знакомься, Гена, это Ирина, — сказала Люда. — Она будет сдавать твою комнату. То есть мою комнату, в которой ты пока живешь. С понедельника.
— Чего? — Гена поперхнулся чаем из одноразового стаканчика.
— Ну а что? Ты же хотел жить отдельно, но в моей квартире. Я подумала и решила, что мне это невыгодно. Если ты живешь как сосед, то и плати как сосед. Тридцать тысяч, как ты сам сказал, стоит халупа. Кабинет — 25. Коммуналка пополам сверху. Или съезжай. Выбирай.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Квартира моя, наследство, добрачное. Ты здесь никто, Гена. Прописан у мамы в Химках. Я семнадцать лет делала вид, что она наша. А она моя. И знаешь, что самое удобное? Мне даже разводиться не надо, чтобы тебя выселить. Достаточно участковому сказать, что ты посторонний.
Риэлтор Ирина тактично рассматривала лепнину на потолке.
Геннадий понял, что отдельная жизнь дома бывает очень неудобной. Неудобно мыться ледяной водой, есть сосиски из чужой кастрюли, спать с висящими ногами и платить за комнату в квартире, где ты менял трубы.
В субботу он собрал свои вещи — их оказалось всего два чемодана и коробка с инструментами. Люда наблюдала, стоя в дверях своей комнаты.
— Куда ты? — спросила она, уже без злости, просто констатируя.
— К Оксане, — соврал он, чтобы сохранить лицо. На самом деле он снял на последние деньги комнату в Бутово, ту самую, рядом с Оксаниной однушкой, но об этом ей говорить не стал.
— Удачи, — сказала Люда. — Трубы в ванной я поменяю. Дверь на балкон тоже переживет.
Он вышел, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком нового замка, который Люда врезала еще во вторник.
Через неделю Оксана перестала отвечать на его сообщения в корпоративном чате. Оказалось, она начала встречаться с парнем из логистики, у которого была своя двушка, а не отдельная жизнь в чужой трешке.
А Люда в воскресенье впервые за много лет помыла посуду только за собой, сварила себе кофе в своем чайнике, села в своей гостиной и включила свой телевизор. И тишина в квартире была не гнетущей, а чистой, как после генеральной уборки.
