Я поужинал в собственном ресторане. По меню

Я поужинал в собственном ресторане. По меню вышло 6 200. В счёте стояло 41 000. Официант усмехнулся: «Дед, не по карману — не ходи». Я ответил: «Зови управляющего».

Девушка на входе оглядела мой старый пиджак, задержала взгляд на пакете из деревенского магазина и поджала губы. Я стоял в ресторане, который построил своими руками, но встречали меня так, словно я ошибся дверью. За ее спиной вместо нашей с женой фотографии висело зеркало в золоченой раме. Ни одного знакомого лица в зале.

Я попросил стол у окна. Девушка переглянулась с молодым официантом, тот поспешно убрал со стола черную табличку и спрятал ее в карман фартука. Я не успел прочитать, что там было написано — очки лежали во внутреннем кармане.

В тот вечер исполнялось сорок лет со дня нашей свадьбы. Оксаны два года как не стало, а я наконец пришел выполнить ее просьбу: зайти как обычный гость, заказать ужин на двоих и полностью оплатить. В меню нашлись прежние блюда. Два борща, две котлеты по-киевски, чай с чабрецом, два куска медовика. Я посчитал в уме — 6 200.

Напротив поставил вторую тарелку. Для нее.

Официант принес открытую бутылку вина, сказал — комплимент от заведения. Я отказался, мне после инфаркта нельзя. Он пожал плечами, оставил бутылку на столе. От барной стойки донесся его голос: « Старик у окна с привидением ужинает ». Бармен засмеялся.

Счет лег на край скатерти. Официант отошел на два шага и стал смотреть. Я надел очки, открыл папку. Потом достал карандаш. 47 лет я стоял у плиты, я умею считать и порции, и копейки. Вместо 6 200 в счете стояло 41 000.

Я подозвал его, попросил проверить. Он даже не взглянул на бумажку. Посмотрел на мой заштопанный локоть, на пакет под стулом и бросил достаточно громко, чтобы слышали за соседними столами:

— Дед, если денег не хватает, нечего сюда ходить.

В груди стало тесно. Я выдохнул, положил карандаш рядом с папкой, сложил салфетку вчетверо и сказал:

— Зови управляющего.

—

Официант хмыкнул.

— Управляющий занят. Если хочешь, могу позвать охрану, они тебе быстро объяснят про меню.

Но девушка с ресепшена уже что-то почуяла. Скандал им был не нужен. Она быстро ушла вглубь зала и через минуту вернулась с мужчиной лет тридцати пяти в слишком тесном костюме.

— Что случилось? — спросил он, не глядя на меня, а глядя на официанта, мол, что за цирк.

— Вот, — я подвинул к нему папку. — Проверьте, пожалуйста. По моим подсчетам, здесь 6 200. У вас 41 000.

Управляющий взял счет двумя пальцами, пробежал глазами и вернул официанту с легким кивком.

— Все правильно, — сказал он мне. — У нас сегодня депозитный вечер. Стол у окна — минимальный депозит 35 тысяч. Плюс обслуживание, плюс комплимент. Девушка на входе должна была предупредить. Раз вы сели — значит, согласились.

— Девушка не предупреждала, — спокойно сказал я. — И табличку ваш официант со стола снял. Я видел, как он ее в карман сунул. Покажите, что там было написано.

Официант побледнел, но быстро нашелся.

— Резерв там было написано! Резерв!

— Достань и покажи, — сказал я.

Управляющий протянул руку. Официант нехотя достал из фартука черную табличку. На ней золотыми буквами было написано: « Стол основателя. Не занимать ».

В зале стало тихо. Соседний столик перестал жевать.

Управляющий посмотрел на табличку, потом на меня, потом опять на табличку. Он явно не понимал, что это значит.

— Кто это поставил? — спросил он у девушки.

— Лена… то есть предыдущий управляющий… Сказал, этот стол никогда не сдавать. Даже если пустой. Традиция такая.

— Традиция? — управляющий усмехнулся. — У нас новая концепция. Никаких традиций. У нас выручка.

Я встал. Медленно. Пакет из деревенского магазина я поставил на стул.

— Меня зовут Григорий Степанович Воронцов, — сказал я негромко. — 47 лет назад я своими руками клал здесь печку. Вот этими руками. Моя жена Оксана стояла на кассе. Этот стол у окна мы поставили для себя. Чтобы смотреть на улицу, где познакомились. 40 лет назад мы здесь поженились. Сегодня 40 лет со дня свадьбы. Оксаны два года нет. Она попросила меня прийти сюда как гостя и поужинать на двоих. Я пришел.

Официант засмеялся, нервно.

— Дед, ты что несешь? Какой Воронцов? Владелец ресторана — Артур Эдуардович! Я его лично знаю!

— Артур Эдуардович — мой зять, — сказал я. — Два года назад, когда Оксану хоронили, я подписал на него доверенность на управление. Потому что после инфаркта не мог сюда заходить. Пахнет ее духами. А он, видимо, решил, что я уже умер.

Управляющий достал телефон.

— Артур Эдуардович? Тут какой-то дед… говорит, что он Воронцов… Да, в пиджаке старом…

Он включил громкую связь.

— Какой еще Воронцов?! — рявкнул голос в телефоне. — Гоните его! У меня нет никаких Воронцовых! Скажите, что вызовете полицию!

Я взял телефон из рук управляющего.

— Артур, это Гриша.

На том конце тишина. Потом сиплый вдох.

— Григорий Степанович? Вы… вы же в деревне… Вы же…

— Я в своем ресторане, Артур. Сижу за своим столом. Мне выставили счет 41 тысячу за борщ и котлеты и назвали нищебродом. Приезжай. У тебя 20 минут.

Я положил трубку.

Управляющий смотрел на меня теперь по-другому. Официант стоял белый.

— Вы… вы правда хозяин? — прошептала девушка с ресепшена.

— Я — тот, кто строил. А хозяин, — я кивнул на телефон, — скоро приедет. И мы посмотрим, кто тут хозяин.

Артур приехал через 12 минут. На черном джипе, в пальто, запыхавшийся. Вбежал, увидел меня, и лицо у него вытянулось.

— Григорий Степанович… Что ж вы не предупредили…

— А надо было предупреждать, чтобы поесть в своем доме? — спросил я. — Расскажи мне, Артур, что такое депозитный вечер за 35 тысяч за стол, который я завещал не сдавать? Расскажи, что за вино вы открываете без спроса и вписываете в счет? Расскажи, куда делась фотография моей жены со стены?

Артур замялся.

— Григорий Степанович, ну… концепция… Мы должны выживать… Кризис… Я…

— Ты должен был сохранить, — сказал я. — А не выживать. Ты обещал Оксане.

Я достал из пакета папку. Не ту, со счетом. Другую. Старую, потрепанную.

— Вот дарственная, Артур. Доверенность на управление я отзываю. Сегодня же. Нотариус уже в пути. Я вызвал его, пока ждал тебя.

Артур побледнел.

— Вы не можете… У нас договор…

— Могу. Прочитай пункт 8. « В случае нанесения репутационного ущерба и нарушения традиций заведения доверитель имеет право одностороннего расторжения ». Ты нанес. Ты стер фотографию основателей, ты ввел поборы, ты научил персонал хамить старикам. Этого достаточно.

В зал как раз вошла женщина — нотариус, моя соседка по деревне, которую я попросил приехать. И еще один человек — Лена, предыдущий управляющий, которую Артур уволил полгода назад за « нерентабельность ». Я позвонил ей вчера.

— Лена, — сказал я. — Вернешься?

Она кивнула, глаза мокрые.

— Григорий Степанович, я этот стол специально берегла. Я знала, вы придете.

Я повернулся к официанту.

— Как тебя зовут, сынок?

— Кирилл…

— Кирилл, ты знаешь, почему у тебя в счете 41 тысяча вместо 6? Потому что твой управляющий научил тебя схеме. Открытое вино за 25 тысяч, которого гость не просил, депозит, которого нет в меню, и чаевые 20%, которые вы делите мимо кассы. Я 47 лет считал каждую копейку, чтобы этот ресторан жил. А вы за полгода научились воровать.

Кирилл заплакал. По-настоящему.

— Меня заставили… Сказали, если не буду, уволят…

— Не уволят, — сказал я. — Пойдешь на кухню. Научишься борщ варить. Если захочешь остаться человеком.

Я сел обратно за стол. Вторая тарелка так и стояла нетронутой.

— Лена, принеси, пожалуйста, два чая с чабрецом. Один с двумя ложками сахара, как Оксана любила. И два медовика. Счет — 6 200. Я оплачу.

Лена принесла чай. Дрожащими руками.

Весь зал смотрел. Люди за соседними столами встали. Кто-то зааплодировал. Тихо, неловко.

Артур стоял в углу, сжимая телефон.

— Григорий Степанович, а как же я? — спросил он.

— А ты, Артур, поедешь в деревню. Будешь мой дом ремонтировать. Крыша течет. Отработаешь. А потом посмотрим.

Я поднял чашку.

— За 40 лет, Оксана.

И выпил. Чай был точно такой же, как 40 лет назад. С чабрецом, который мы сами собирали.

На следующий день на стене снова висела наша фотография. Я и Оксана, молодые, в этом зале, где еще нет столов, только печка и мы. А под ней табличка: « Стол основателя. Всегда ждет ».

И больше никто не убирал ее в карман.