Я её выгнал!» — хвастался муж гостям.
«Я её выгнал!» — хвастался муж гостям. Но звонок отца оставил его и свекровь на улице в ту же ночь
Тяжелый зимний ботинок пролетел в сантиметре от моего уха и с глухим стуком врезался в вешалку. Пальто, висевшее на ней, грузно осело на пол, словно его просто швырнули.
— Ты глухая? — Олег стоял в проеме гостиной, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Его лицо раскраснелось, а на шее вздулась жилка. — Я сказал — пошла вон! Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было!
Я стояла, прижимая к груди салатницу, которую не успела поставить на стол. Руки дрожали, стекло тонко звенело. Из комнаты, где гремела музыка и слышался шумный хохот тех, кто уже перебрал с крепкими напитками, выглянула Надежда Васильевна. Она поправила на груди массивную брошь и брезгливо поджала губы.
— Ксюша, ну имей ты совесть, — проговорила она своим сладким голосом, от которого меня всегда мутило. — У мужика юбилей, тридцать лет! Гости уважаемые люди, а ты ходишь с кислым видом. Испортила всем аппетит. Дай сыну отдохнуть, иди… прогуляйся.
— Прогуляться? — мой голос сорвался на шепот. — На улице минус двадцать. Ночь. Куда я пойду?
— А мне плевать! — рявкнул Олег, подходя ближе. От него несло горячительным и тем тяжелым парфюмом, который ему подарила мать. — К папаше своему иди. На вокзал. В подвал. Ты мне праздник сорвала! Я просил нормальный стол? Просил! А ты что наготовила? Травы какой-то, рыбы постной… Друзья смеются, говорят, жена на диету посадила!
Он вырвал у меня из рук салатницу. Я инстинктивно дернулась, но не удержала. Хрусталь ударился об пол. Осколки брызнули во все стороны, перемешиваясь с салатом из рукколы и креветок.
— Вот так! — Олег пнул осколок носком туфли. — Это мой дом! Я здесь хозяин! И я решаю, кто здесь живет, а кто валит на все четыре стороны. Ключи на тумбочку!
Тяжёлый зимний ботинок пролетел в сантиметре от моего уха и с глухим стуком врезался в вешалку. Пальто, висевшее на ней, грузно осело на пол, словно его просто швырнули.
— Ты глухая? — Олег стоял в проёме гостиной, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Его лицо раскраснелось, а на шее вздулась жилка. — Я сказал — пошла вон! Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было!
Я стояла, прижимая к груди салатницу, которую не успела поставить на стол. Руки дрожали, стекло тонко звенело. Из комнаты, где гремела музыка и слышался шумный хохот тех, кто уже перебрал с крепкими напитками, выглянула Надежда Васильевна. Она поправила на груди массивную брошь и брезгливо поджала губы.
— Ксюша, ну имей ты совесть, — проговорила она своим сладким голосом, от которого меня всегда мутило. — У мужика юбилей, тридцать лет! Гости уважаемые люди, а ты ходишь с кислым видом. Испортила всем аппетит. Дай сыну отдохнуть, иди… прогуляйся.
— Прогуляться? — мой голос сорвался на шёпот. — На улице минус двадцать. Ночь. Куда я пойду?
— А мне плевать! — рявкнул Олег, подходя ближе. От него несло горячительным и тем тяжёлым парфюмом, который ему подарила мать. — К папаше своему иди. На вокзал. В подвал. Ты мне праздник сорвала! Я просил нормальный стол? Просил! А ты что наготовила? Травы какой-то, рыбы постной… Друзья смеются, говорят, жена на диету посадила!
Он вырвал у меня из рук салатницу. Я инстинктивно дёрнулась, но не удержала. Хрусталь ударился об пол. Осколки брызнули во все стороны, перемешиваясь с салатом из рукколы и креветок.
— Вот так! — Олег пнул осколок носком туфли. — Это мой дом! Я здесь хозяин! И я решаю, кто здесь живёт, а кто валит на все четыре стороны. Ключи на тумбочку!
Я положила ключи на тумбочку. Медленно. Спокойно. Как кладёт ключи человек, который знает, что будет дальше. Который знает, чей это дом. Который знает, кто здесь хозяин. И который знает, что Олег — не хозяин. Что он только думает, что хозяин. Потому что дом — не его. Дом — моего отца. Который купил этот дом для меня. Для своей дочери Ксюши. И который дал Олегу пожить в нём. Пока он… пока он не выгонит Ксюшу на улицу в минус двадцать. Ночью. В юбилей. При гостях.
Олег хвастался гостям. Он вышел в гостиную, где гремела музыка и слышался шумный хохот тех, кто уже перебрал с крепкими напитками. Он сказал, громко, чтобы услышали все уважаемые люди:
— Я её выгнал! Я её выгнал! Слышали? Ксюшу! Свою жену! Я её выгнал! Потому что она мне праздник сорвала! Потому что она наготовила травы какой-то, рыбы постной! Потому что друзья смеются, говорят, жена на диету посадила! А я… я хозяин! Это мой дом! Я здесь решаю! Я сказал: «Пошла вон!» И она пошла! Ключи на тумбочку положила! Видели? Вот так! Я — мужик! Мне тридцать лет! У меня юбилей!
Гости засмеялись. Кто-то хлопал. Кто-то говорил: «Олег, молодец! Так её! Пусть знает своё место!» Надежда Васильевна поправила массивную брошь на груди и сказала своим сладким голосом, от которого меня всегда мутило:
— Правильно, сыночек! Правильно! Пусть прогуляется! На улице минус двадцать! Пусть… пусть к папаше своему идёт! На вокзал! В подвал! Она тебе аппетит испортила! Она ходит с кислым видом! Дай себе отдохнуть! У тебя юбилей! Тридцать лет!
Я стояла в прихожей. Босиком. На осколках хрусталя и салате из рукколы и креветок. В пальто, которое грузно осело на пол, когда тяжёлый зимний ботинок врезался в вешалку. Я взяла пальто. Я надела его. Я вышла на улицу. В минус двадцать. Ночью. Без ключей. Которые я положила на тумбочку. Как сказал Олег.
Я не пошла к папаше. Не на вокзал. Не в подвал. Я села в машину. В свою машину. Которую мне тоже купил отец. Я завела её. Я поехала. Куда? К отцу. Который живёт в соседнем доме. Который знает, что Олег — не хозяин. Который знает, что дом — мой. И который сейчас позвонит Олегу. И скажет ему то, что оставит его и свекровь на улице в ту же ночь.
Отец открыл мне дверь. Он сказал:
— Ксюша, ты… ты чего? Ночью? В минус двадцать? В пальто? Что случилось?
Я сказала:
— Папа, Олег меня выгнал. Он сказал: «Пошла вон! Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было!» Он бросил в меня зимним ботинком. Он вырвал у меня салатницу. Хрусталь разбился. Он сказал: «Это мой дом! Я здесь хозяин! Ключи на тумбочку!» И он хвастается гостям: «Я её выгнал!» А Надежда Васильевна говорит: «Правильно, сыночек! Пусть прогуляется! Пусть к папаше идёт! На вокзал! В подвал!» Папа, я положила ключи на тумбочку. И ушла. К тебе. Понял?
Отец посмотрел на меня. На моё пальто. На мои руки, которые дрожали. На мои ноги, которые были в носках, потому что я не успела надеть ботинки. Потому что ботинок пролетел в сантиметре от моего уха. Он сказал:
— Ксюша, садись. Пей чай. Греется. А я… я сейчас позвоню Олегу. И его маме. И скажу им, кто здесь хозяин. И кто в ту же ночь останется на улице. Поняла?
Он позвонил Олегу. Громкая связь. Я слышала всё. Олег ответил, пьяный, с музыкой на фоне, с хохотом гостей. Он сказал:
— Алло? Кто это? Папаша? Что… что надо? Я… я тут юбилей праздную! Тридцать лет! Я… я Ксюшу выгнал! Слышал? Я её выгнал! Потому что она мне праздник сорвала! Потому что она… она…
Отец сказал, спокойно, как говорит человек, который купил дом:
— Олег, слушай меня внимательно. Ты выгнал мою дочь. В минус двадцать. Ночью. Без ключей. Без ботинок. Ты бросил в неё ботинком. Ты разбил салатницу. Ты сказал: «Это мой дом! Я здесь хозяин!» А теперь слушай, кто здесь хозяин. Дом — не твой. Дом — Ксюшин. Я его купил для неё. Для своей дочери. До брака. Он — не твой. Он — её. Ты в нём — гость. Ты в нём жил, потому что я тебе разрешил. Потому что Ксюша тебя любила. А теперь ты её выгнал. И ты хвастаешься гостям: «Я её выгнал!» А я тебе говорю: теперь я тебя выгоняю. Тебя и твою маму Надежду Васильевну. С массивной брошью. Со сладким голосом. Которая говорила: «Пусть прогуляется! Пусть к папаше идёт!» В ту же ночь. Сейчас. Чтобы через пять минут духу вашего здесь не было. Понял?
Олег замолчал. Музыка на фоне стала тише. Хохот гостей стал тише. Он сказал:
— Папаша… папаша, ты… ты чего? Ты… ты шутишь? Это… это мой дом. Я… я здесь хозяин. Я… я…
Отец сказал:
— Олег, я не шучу. Я — отец Ксюши. Я купил дом. Документы — на Ксюшу. Ты их видел? Нет, ты их не видел, потому что ты пил горячительное и нюхал парфюм, который тебе подарила мать. А теперь ты их увидишь. Когда приедет полиция. Которую я вызову. Если вы через пять минут не выйдете из дома моей дочери. С гостями. С музыкой. С хохотом. С ботинком, который ты бросил. С салатницей, которую ты разбил. Понял?
Надежда Васильевна выхватила трубку у Олега. Она сказала своим сладким голосом:
— Сват, ну что вы… ну что вы такое говорите? У Олега юбилей! Тридцать лет! Гости уважаемые люди! А Ксюша… Ксюша ходит с кислым видом! Она испортила всем аппетит! Она… она наготовила травы! Рыбы постной! Друзья смеются! Пусть она… пусть она прогуляется! А мы… мы…
Отец сказал:
— Надежда Васильевна, вы тоже слушайте. Вы говорили моей дочери: «Имей совесть! Дай сыну отдохнуть! Иди прогуляйся!» В минус двадцать. Ночью. Вы поправляли массивную брошь и брезгливо поджимали губы. Вы говорили, что у вашего сына юбилей. А теперь я говорю вам: у моей дочери — дом. А у вас — улица. В ту же ночь. В минус двадцать. Идите прогуляйтесь. Вы и ваш сын. Который хвастался гостям: «Я её выгнал!» А теперь он сам выгнан. Поняли?
Олег и Надежда Васильевна вышли на улицу в ту же ночь. В минус двадцать. С гостями, которые тоже вышли. Потому что музыка выключилась. Потому что хохот прекратился. Потому что отец приехал с документами. С папкой. С домом, который куплен для Ксюши. И сказал гостям:
— Гости уважаемые люди, праздник окончен. Юбилей окончен. Потому что юбиляр выгнал мою дочь. А теперь я выгоняю его. Из дома моей дочери. Поняли?
Гости ушли. Молча. Без хохота. Без горячительного. Без парфюма. Олег стоял на улице в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Его лицо было красным. На шее вздулась жилка. Но теперь не от злости. А от холода. От минус двадцати. Надежда Васильевна стояла рядом. С массивной брошью. Со сладким голосом, который теперь дрожал. Она сказала:
— Ксюша… Ксюша, ну имей совесть. На улице минус двадцать. Ночь. Куда мы пойдём? К папаше? На вокзал? В подвал? Ты же… ты же…
Я сказала, стоя в пальто, которое я подняла с пола, в тепле, рядом с отцом:
— Надежда Васильевна, вы говорили мне: «Прогуляйся! На улице минус двадцать! Ночь! Куда я пойду?» — спрашивала я. А вы говорили: «А мне плевать!» А Олег говорил: «А мне плевать! К папаше своему иди! На вокзал! В подвал!» А теперь я говорю вам: «А мне плевать!» Потому что вы меня выгнали. А теперь вас выгнал мой отец. В ту же ночь. На улицу. В минус двадцать. И теперь вы знаете, каково это — стоять на улице ночью без ключей. Поняли?
Олег сказал:
— Ксюша, прости. Я… я хвастался гостям: «Я её выгнал!» Я думал, что я хозяин. Я думал, что это мой дом. Я… я…
Я сказала:
— Олег, ты не хозяин. Ты гость. Ты был гостем в моём доме. Который купил мой отец. Для меня. До брака. Ты бросил в меня ботинком. Ты разбил салатницу с рукколой и креветками. Ты сказал: «Ключи на тумбочку!» Я положила ключи. И ушла. А теперь ты стоишь без ключей. На улице. В минус двадцать. И ты говоришь: «Прости». А я говорю: «Не прощу». Потому что ты хвастался, что выгнал меня. А теперь тебя выгнали. Понял?
Отец обнял меня. Он сказал:
— Ксюша, пойдём домой. В твой дом. Где тепло. Где нет ботинок, которые летят в ухо. Где нет салатниц, которые разбиваются. Где нет гостей, которые смеются, что жена на диету посадила. Где нет Надежды Васильевны со сладким голосом. Поняла?
Мы пошли домой. В мой дом. Я закрыла дверь. На ключ. Который я больше не кладу на тумбочку. Потому что ключи — мои. Дом — мой. И хозяин здесь — я. А Олег и Надежда Васильевна остались на улице. В ту же ночь. В минус двадцать. Как они хотели, чтобы осталась я.
Через неделю Олег позвонил. Он сказал:
— Ксюша, я… я на вокзале. С мамой. Мы… мы замёрзли. Мы… мы…
Я сказала:
— Олег, ты говорил: «К папаше своему иди. На вокзал. В подвал». Вот ты и на вокзале. С мамой. Как ты хотел, чтобы я была. А я — дома. В тепле. С папой. С чаем. Без тебя. Без твоей мамы. Без гостей, которые смеются. Понял?
Он сказал:
— Ксюша, а… а звонок отца… звонок твоего отца оставил нас на улице в ту же ночь. Ты… ты…
Я сказала:
— Да, Олег. Звонок отца оставил тебя и твою маму на улице в ту же ночь. Потому что отец позвонил и сказал, что дом — мой. Что ты — гость. Что ты выгнал меня, а теперь тебя выгнали. И теперь ты знаешь, что хвастаться гостям: «Я её выгнал!» — это не подвиг. Это — начало конца. Понял?
И теперь я живу. В своём доме. Который купил отец. С ключами, которые лежат не на тумбочке, а у меня в кармане. Без Олега, который хвастался. Без Надежды Васильевны, которая поправляла брошь и говорила сладким голосом. С папой, который звонит мне каждый вечер и спрашивает: «Ксюша, ты дома? Тепло? Никто тебя не выгоняет?» А я говорю: «Папа, я дома. Тепло. Никто меня не выгоняет. Потому что дом — мой. И хозяин здесь — я».
