Еду я как-то в электричке.Заходит бомж

Еду я как-то в электричке.

Заходит бомж — лицо всё в синяках, опухшее, лет тридцать на вид.

Огляделся по сторонам и начал:

— Люди добрые, три дня не ел.
Честное слово.
Красть не могу — сил убегать нет, а кушать хочется страшно.
Помогите, кто чем сможет.

Народ у нас отзывчивый, быстро накидали ему рублей пятьсот.

И вдруг с самого конца вагона, от окна, мужик мрачного вида как заорёт на бомжа:

— А ну стоять, гнида! Ты кого тут разводишь?!

Вагон вздрогнул. Даже бабка с авоськой, которая только что сунула бомжу 50 рублей, отдернула руку.

Мужик был большой, в старой военной куртке без шевронов, лысый, с бородой, лет пятьдесят. Лицо такое, что с ним спорить не хочется. Он встал и пошел по вагону прямо на бомжа, который сжался и прикрылся руками.

— Я сказал стоять! — рявкнул он.

Я думал, сейчас будет драка. Народ затих. Кто-то достал телефон, чтобы снимать.

Бомж заскулил:

— Мужик, ты чего? Я ничего… я просто поесть прошу…

— Поесть он просит! — мрачный мужик схватил его не за грудки, а за подбородок, поднял голову. — А ну-ка, посмотрите на него, люди! Посмотрите внимательно!

Все посмотрели. Синяки, опухшее лицо, грязная куртка. Типичный бомж.

— Вы видите синяки? — продолжал мужик. — Думаете, его побили? Да он сам упал! Потому что пьяный в стельку уже неделю! Это мой сын!

В вагоне повисла такая тишина, что стало слышно, как стучат колеса.

— Что? — прошептала какая-то женщина.

— Мой сын, говорю! — мужик тряхнул бомжа, но уже не зло, а как-то бессильно. — Зовут Пашка. Павлом зовут. 32 года ему. Два высших образования! Красный диплом! Программистом был в Москве! 200 тысяч получал! А теперь вот — три дня не ел! Красть не могу! Тьфу!

Бомж, Пашка, вдруг заплакал. Беззвучно, по-детски, размазывая грязь по лицу.

— Пап, не надо…

— Надо! Пусть люди знают, кому они деньги дают! — отец повернулся к вагону. — Я его из реанимации три раза вытаскивал! Квартиру продал, чтобы долги его закрыть! Жена от меня ушла из-за него! А он… Он вчера у матери, у бабушки своей, пенсию украл! 15 тысяч! У родной матери! Которая его вот такими руками вырастила! И пропил за ночь! А теперь ходит тут, людей добрых разводит!

Народ, который только что жалел, теперь смотрел с брезгливостью. Бабка, что дала 50 рублей, попыталась забрать их обратно.

— А я-то, дура старая, жалею… — пробормотала она.

А мужик продолжал, и голос его уже дрожал не от злости, а от слез, которые он не мог сдержать:

— Я его в электричках уже месяц ловлю. Он от меня бегает. Я ему говорю: Пашка, поехали в реабилитацию, я уже договорился, я денег занял! А он мне: пап, я сам брошу, дай только 500 рублей на еду! На какую еду?! На водку самую дешевую!

Он отпустил сына и сел прямо на пол вагона, обхватил голову руками. Большой, страшный мужик сидел на грязном полу и плакал.

— Я не знаю, что делать, люди. Я не знаю. Я его люблю. Понимаете? Люблю, суку такого. А сделать ничего не могу. Вот вы ему дали 500 рублей. Он сейчас сойдет на следующей станции, купит бутылку и будет опять под забором лежать. А мог бы… мог бы жить…

Пашка стоял и смотрел на отца сверху вниз. И вдруг он тоже сел. Рядом. Не напротив, а рядом. Плечом к плечу.

— Пап, прости, — прошептал он так тихо, что услышал только я, потому что сидел рядом. — Я не могу. Мне страшно. Я пробовал бросить, у меня не получается. Мне кажется, я уже умер.

Отец обнял его. Грязного, вонючего, опухшего. Крепко, как в детстве, наверное, обнимал.

— Поехали домой, сынок. Поехали. Бабушка плачет. Она тебе простила уже. Она пенсию… она сказала, что сама тебе дала. Чтобы ты не думал, что украл.

Вагон молчал. Уже никто не снимал на телефон. Женщина в углу тихо плакала. Контролер, который зашел в вагон, посмотрел на них и молча прошел мимо, не спросив билеты.

Я сидел и думал, что вот она — вся наша жизнь. Еду я как-то в электричке, вижу бомжа и думаю — дать денег, чтобы совесть успокоить. А за каждым таким бомжом — вот такой вот отец, который месяц по электричкам его ищет. И мать, которая пенсию « сама дала », лишь бы сын не считал себя вором.

На следующей станции они вышли вместе. Отец держал сына под руку, как держат больного. Пашка шел, шатаясь, но шел сам.

А на полу вагона остались лежать те 500 рублей. Никто их не поднял. Бабка, которая их дала, сказала:

— Пусть лежат. Может, кому нужнее будут.

И тут с самого конца вагона встал еще один мужик. Молодой, лет 25, в наушниках. Он подошел, поднял эти 500 рублей и сказал громко на весь вагон:

— Люди добрые, три дня не ел. Честное слово. Красть не могу — сил убегать нет, а кушать хочется страшно. Помогите, кто чем сможет.

И все засмеялись. Нервно, громко, с облегчением. Потому что иначе хотелось плакать.

А я вышел на своей станции и долго стоял на перроне. Электричка ушла. А я думал про Пашку. Бросил ли он? Не знаю. Отец его нашел тогда. А сколько таких Пашек сейчас по электричкам ходит, а отцы их уже перестали искать? Потому что сил нет.

И еще я думал, что никогда больше не буду давать деньги в электричках. Не потому что жалко. А потому что иногда 500 рублей — это не помощь. Это билет в один конец до ближайшего забора. А помощь — это сесть рядом на грязный пол и обнять. Даже если от тебя воняет. Даже если ты украл пенсию у бабушки.

Через полгода я снова ехал той же электричкой. Тем же маршрутом. Зашел на той же станции.

И увидел его. Того же мрачного мужика в военной куртке. Только теперь он был не один. Рядом с ним сидел Пашка. Чистый. Побритый. Синяки сошли. В чистой, пусть и старой, но чистой одежде. Худой, но глаза трезвые.

Они увидели меня и узнали. Отец кивнул.

— Здорово, — сказал он.

— Здорово, — ответил я. — Как вы?

Пашка улыбнулся. У него не хватало одного зуба, но улыбка была настоящей.

— Работаю, — сказал он. — У отца в гараже. Машины мою. Второй месяц не пью. Сложно, но… папка помогает.

Отец положил руку ему на плечо и сжал.

— Держится, — сказал отец и в его голосе была такая гордость, будто сын не машины моет, а в космос полетел. — Держится, стервец.

И тогда я достал из кошелька 500 рублей. Подошел и сунул их Пашке в карман куртки.

— Это на еду, — сказал я. — Честно. На еду.

Пашка хотел вытащить, отдать обратно, но отец остановил его рукой.

— Возьми, — сказал отец. — Человек от чистого сердца дает. На еду — можно.

И Пашка взял. И кивнул мне. И в его глазах не было больше того страха, что я видел полгода назад в вагоне. Был стыд, была боль, но страха уже не было.

Электричка ехала дальше. За окном мелькали дачи, лес, столбы. А в вагоне сидели два человека — отец и сын. И ехали домой.